Владимир Рафеенко - Долгота дней

— Да, — согласился Гредис, — только отличия эти мало радуют. Дни, формально говоря, разные. Никогда не знаешь, что ждет за окном.

— Точно! — усмехнулся Вересаев. — Сегодня понедельник, а завтра сразу пятница.

— Или четверг, — сказала Лиза.

— Или четверг, — согласился Сократ. — Киевское время не годится для жизни, и к черту можно выбросить григорианский календарь.

— После обеда сплю потому, что здесь день и ночь наступают, когда им заблагорассудится, — призналась Лиза. — От этого утомляюсь страшно. Иногда три вечера подряд следуют без передышки: скажем, вечер среды, пятницы и воскресенья, а потом как зарядит полдень! И тогда уж ночь не наступает целую неделю.

Автобус, распахнувший перед ними двери, оказался пуст. Всю дорогу до метро проехали в молчании. Лизе временами казалось, что справа и слева от дороги в яру сквозь туман проступают очертания Z. Тогда становилось по-настоящему тоскливо и муторно. И выпрыгнуть хотелось из автобуса, убежать назад, в Z, в знакомые улицы и переулки. В то время, когда войны еще не было. Когда все наши были живы, и старушка Хаткина праздновала каждый листопад. Трудно было уверить себя, что ничего такого в мире нет, и больше никогда не будет.

Ткань реальности рвалась. Киев и Z вот-вот могли оказаться в одном невообразимом пространстве. И вот тогда спасать будет некого. Следовало спешить. Но как спешить, если дни, месяцы и времена года в этом городе сменяют друг друга случайным образом, в произвольном порядке?

Глядя в окно, Лиза чувствовала, что поиски Ганеши обречены на неуспех. Конечно, сдаваться все равно нельзя. В конце концов, она сохранила память, а это обязывает. Кроме того, Гредис и Вересаев, хотя и в редукции, но пока еще с ней. А значит, есть шанс. Нужно до слез и дрожи в руках бродить Киевом. Целовать его улицы, деревья, церкви, иконы, звезды и окна домов. Всматриваться в ветер, ловить губами листья и паутину, пропадать в бесчисленных лавчонках и магазинчиках. Пить чай с букинистами и старожилами блошиных рынков. Знать на память сувениры Андреевского спуска. Изучить каждую подворотню, тупичок, проход и ступеньку.

Слушать эхо чужих подъездов, спать, заложив руки за голову, на крутых скатах старинных крыш. Ставить саму жизнь на поиск слона в вышиванке, без которого эта война не закончится никогда.

Между тем, отпущенные сроки подходили к концу. С каждым днем невидимый, но неумолимый свиной змей подбирался к ним ближе. Его посланцы всегда толклись рядом, и в воздухе все отчетливее пахло салом. Бабка на углу, торгующая сигаретами поштучно. Велосипедист на крутом велосипеде. Фотограф на бульваре. Бармен в пабе. Случайный попутчик в метро. Любой из них мог посмотреть на тебя глазами древнего змея. Каждый день мог стать последним в череде киевских дней.

Сократ и Вересаев не верили в Ганешу и Кобзаря. И только потому, что Гредис не смог объяснить, как попал в Киев, а Вересаев как-то ночью вспомнил маленький расстрельный Z-дворик, окруженный липами, метафизические полномочия Лизы не ставились ими под сомнение. О нищем, читающем на коленях Кобзаря, девушка пока не думала вовсе, считая, что тот сам появится, когда придет его час.

Утро воскресенья наступило сразу после промозглого декабрьского вторника. Людей на Крещатике немного. Отовсюду доносится музыка. Движение перекрыто. Метрах в трехстах от метро дети, одетые не по погоде, массово играют в подвижные игры. Фланирующая публика. Пар изо рта. Палатки политических партий. Кафе, ресторанчики. Флаги. Машины новой полиции. За невысокой загородкой человек двадцать пять парней катают в мусорном баке по кругу печального мужика в шикарной шубе, костюме, при галстуке. Меховая шапка валяется поодаль. Стучат по баку биты, выкрикиваются невнятные лозунги. Плакат — «Люстрация — не кастрация, раз проехал — и свободен» — исчерпывающе поясняет суть происходящего.

— Господи! — Вересаев стукнул Сократа по плечу. — Красота какая этот наш Киев. — Ну что, Сократ Иванович, на баб поглазеем или сразу в сауну?

— Даже не знаю, — вяло улыбнулся Гредис, — а мы давно, что ли, гуляем?

— Времени, сам посмотри, сколько! — Вересаев показал циферблат наручных часов. — Первые клиенты через два часа. Может, с бабами придут, как думаешь? Прошлый раз прехорошенькие такие были. Особенно та, с ногами, как у Ганеши…

— Клиенты — это святое, — согласился профессор, — только ничегошеньки вспомнить не могу. Беда просто. Давно, говоришь, мы в Киеве?