Владимир Рафеенко - Долгота дней

— И что из этого? — хмуро поинтересовался Сократ.

— Вот и познакомьте одного с творчеством другого! — Гиркавый подумал секунду. — Боюсь, Лиза, это тоже ляжет на твои хрупкие плечи. Вот. Ну и снова, возвращаясь к обратному переходу. В сущности, он будет похож на то, что произойдет с вами сейчас. — Гиркавый пожал плечами. — Так что морально подготовьтесь. Если, конечно, к этому вообще можно подготовиться…

— Это болезнь, — покачал головой Сократ. — Ты сам-то слышишь, что несешь, Василий? Умный же человек! У тебя же два образования за плечами! Спортсмен, медик. Как ты можешь такое вообще говорить?! Смерть — есть нечто окончательное! Очнись, Василий Яковлевич! Это наваждение, сумрак, кошмар! Сон разума рождает колорадских жуков и летальные переходы через границу. Жуки, живые мертвецы, призраки на перекрестках, изумрудная марь и укроповый мальчик — это клиника, сумасшествие, которые затронуло народ по обе стороны фронта! Сначала ты поверил в них, а теперь уверился в том, что, убив нас, окажешь нам услугу. Но это клиника, Василий Яковлевич! — Сократ глухо засмеялся. — Чесать пузо Ганеше?! Читать ему «Гайдамаков»? А может, для начала — Евангелие от Луки? Или вот что, Вася, профессор истерически хохотнул, — вдруг романы Андруховича нашему слону покажутся ментально ближе? Уж если просвещать языческих богов, давайте действовать продуманно, так сказать, рационально…

— Клиника, Сократ Иванович, — прервал его Гиркавый, закурил и предложил пачку собеседникам, — это Z, присоединенный к СССР. К стране, которой нет и никогда не было. Клиника — это русский мир, разрушивший все то, что раньше называлось Z-ландией. Клиника — это серые люди со своей мышиной возней, пьяные казаки, наемники, беспредельщики всех мастей, русские советники с выпуклыми глазами. Это подвалы, в которых пытают ни в чем не повинных людей. Портреты Сталина в центре города. Бронированные машины пехоты, разъезжающие по городским проспектам на полной скорости и регулярно насмерть сбивающие людей. Спекуляция гуманитаркой. Расстрелы. Ежедневные грабежи. Невменяемые руководители республики с тремя классами образования. Везде и всюду — чудовищная ложь. Мир без будущего, — Гиркавый тяжело вздохнул. — Честно скажу, Сократ Иванович, в отличие от тебя, я Майдан не принял. Отсюда, из Z, он хреново выглядел. Все эти факельные шествия, горящие пацаны из внутренних войск, вся эта шароварная риторика, мать ее за ногу, — звучала она скверно. И заметь, ничего дельного политические лидеры Майдана ни тогда не сказали, ни сейчас не сделали. Пока одна лажа, Сократ. Причем, советская в своей основе. Может, я чего не понимаю, но националисты добровольческих батальонов выглядят честнее. Они хотя бы не уверяют народ в европейском выборе. — Он помолчал. — Впрочем, это все меня не касается. До того ли нам? Пусть сами думают дальше. — Гиркавый выпустил дым из ноздрей, глядя на Гредиса исподлобья. — Тем более, у нас в Z теперь вообще место не для жизни. — Василий печально улыбнулся. — Если бы я мог еще выбирать, выбрал бы Киев. Вот теперь даже воевать за него пошел бы. Да сторону поздно менять. — Он засмеялся. — Укры — сволочи, конечно. Фашисты до мозга костей. Но при этом, заметь, воюют за Украину. А у нас же падлы-гастролеры и по своим, и по чужим палят без зазрения совести, — он махнул рукой. — И со всех стригут купоны. Старшие, мать их, братья, — Гиркавый махнул рукой. — Я вот что понял. Россия нам, Сократ Иванович, ни разу не старший брат, но младшая больная сестра. В медицинском, в натуре, смысле. Безумная она, Россия. Потому, наверное, и святая… Но мне-то теперь что делать?! Нам всем?! Все изгажено, оболгано, вываляно в грязи. Z, по сути, изнасиловали. И не Правый сектор разворовывал наши предприятия. Не укры мародерствовали в нашем частном секторе. Не они портили здесь девок. — Он махнул рукой. — Только ты не подумай! Не имею ни грамма иллюзий. Знаю, укры непременно делали все это где-то там, в других местах. И разумная вселенная всем нам этого никогда не забудет. Но здесь, в моем городе, беспредел творил русский мир! И это я запомнил навсегда. На ту сторону не подамся, — он грустно усмехнулся, — но и тут жить никогда не смогу. Душа болит, Сократ Иванович. Чудеса эти вывернули меня наизнанку. С ног на голову поставили. И понял я, что дело не в том, за кого ты, но в том, какой ты. И если ты честный хлопчик, то, по крайней мере, малую свою родину насильничать не позволишь. А уж если так вышло, сделаешь все, чтоб дело поправить. Если хочешь знать, Сократ, вы — моя последняя надежда! Последняя. И больно мне вас убивать, но и выжить вам я позволить не могу. Понимаешь? Пусть ты и укроп в глубине души…