Владимир Рафеенко - Долгота дней

— У меня брат в безопасности работает, — орал он на весь подъезд, — мы всех вас тут в кипятке потопим, как щенков! Те были интеллигенты хреновы, ну хоть старые жильцы. А вы кто такие? Вышвырнем из квартиры и себе ее заберем, раз вы ладу ей дать не можете!

Лала звонила Жене, жаловалась. Говорила, что все дорого, что ремонт настоящий они не потянут, что перевезла, наконец, сюда и кота Витольда, которого долгое время держали на старой квартире.

— Молодцы, что перевезли, — говорила Женя. — У вас же там страх, что делается. Небось, не наездишься.

— Ага, — вздохнула Лала, — наведались туда с мужем в прошлый четверг, да просидели до субботы. Выйти не могли. Вокруг бой, снаряды, мины, автоматные очереди. А потом ко всему и воду отключили. В общем, натерпелись.

— Я тебе давно говорила, живите все у нас! С котом живите, что ж теперь поделаешь! Не ходи туда больше, прошу тебя!

— Ну как же не ходи, там же квартира родная! — подавила в себе слезы Лала. — Это ж от шахты дом. Всем миром строили! Там же все родное…

— Не валяй дурака, подруга, — сурово проговорила Женя, — привыкайте к новым стенам. Неизвестно еще, когда у вас на поселке наладится мирная жизнь…

В конце ноября Женя вспомнила, что на балконе остались припасы, в том числе — несколько банок меда. Позвонила и приказала не стесняться и кушать все, что найдется в деревянных шкафчиках. Потом вспомнили, что там же где-то остался запас дубовых веников, которые ее муж собственноручно резал для пятничных походов в баню. Затем Лала отправила первые посылки в Киев с вещами хозяев.

Зимой было еще несколько посылок, весной три или четыре. Уезжали-то они на пару месяцев, до той поры, когда армия город возьмет. А теперь выходило, что надолго. В мае Женя сказала как-то после очередного вечернего телефонного разговора:

— Ты знаешь, я стала забывать, что у меня и где. Верный признак того, что моего там уже ничего не осталось…

— Что ты такое говоришь! — всплеснула руками Лала. — Тут же полный дом ваших вещей!

— Нет, — возразила подруга, — вспоминаю, знаешь, будто чужую квартиру, будто не свою.

— Да ну что ты такое…

— А что там у вас, все стреляют?

— На поселке уже никто не живет. Ну, может, пару человек на подъезд. В соседнем доме, правда, боевики поселились. Выбрали себе квартиры, какая кому понравилась, и стали жить.

— А че, власть-то у них теперь…

— Да, теперь у кого автомат, тот и власть, — Лала посмотрела в окно. Там медленно падал снег, накрывая белейшей краской утомленный войной город. На полузасыпанной снегом площадке стоял маленький мальчик с мамашей. У мальчика была в руках желтая лопатка, он был серьезен, сосредоточенно изучал летящие хлопья. Его мамаша была молода, растеряна, грустно улыбалась в низкое снежное небо, непроизвольно вздрагивала каждый раз, когда опять и опять гулко грохотало, то далеко, то близко. То близко, то снова далеко.

— А как там Сашка?

— После второго инфаркта вялый стал, ничего не хочет…

— А переехать к нам, на большую землю?

— Говорю тебе, ничего ему не надо. Лежит целыми днями или ходит где-то. На лавочках сидит, пьет иногда с друзьями. У него же знакомых целый город. А дома все больше молчит.

Сашка, муж Лалы, не знал родителей. Воспитывался в интернате. Дом, построенный при родной шахте, был для него первым и единственным своим домом. Потому он про себя решил не оставлять его, что бы ни случилось. Раньше свои визиты на поселок он оправдывал тем, что нужно кормить и поить Витольда. Теперь, с наступлением второй военной весны, он сбегал сюда без всяких объяснений. Приходил в пустой дом. Взбирался по засыпанной мусором лестнице на шестой этаж. Открывал квартиру. Распахивал окна и курил, кутаясь в старую курточку, ухмыляясь чему-то. Чувствовал себя так же, как чувствовал в детстве, сбегая на пару дней из интерната, провонявшего гнилой кислой капустой, в слесарные мастерские у железнодорожного вокзала. Там когда-то работал его отец, которого он не помнил, там завсегда его привечали и подкармливали. Он любил сидеть на насыпи и слушать движение поездов в мире. Мир был круглый, как голова Сашки, а поездов было много, как мыслей в этой голове. Жаль, никогда нельзя было сказать, каких именно. Но Сашка особо и не старался понять мерцание этих смыслов. Ему доставляло удовольствие просто быть, чувствовать горькую сродность с пропахшей креозотом вселенной.

В квартире тепла не осталось. Выстуженная, брошенная, чудом сохранившая, она была сиротой, такой же, как и Сашка, — оставленной людьми, но не Богом. Из окна был виден блуждающий минометный расчет новороссов, раздолбанная до совершенной неузнаваемости родная шахта, рельсы узкоколейки, уходящие на север, далекие облака, дивные дали. Порой Сашка приносил с собой бутылку. Тогда пил маленькими глотками, растягивая кайф. После каждого глотка выкуривал сигаретку.