Тони Парсонс - Муж и жена

В настоящий момент мне хотелось избавить маму от всяких домашних неприятностей. Но все равно не имело смысла представлять Казуми просто как друга.

Мама прекрасно знала, что для мужчины, чей брак находится в опасности, такого понятия просто не существует.

Старый дом в воскресный полдень. Пэт открыл нам дверь, улыбаясь Казуми и не совсем понимая, что она здесь делает. Мама сидела на ковре в гостиной, делая вращательные движения плечами с крайне сосредоточенным выражением лица. Она поднялась на ноги, немного смутившись от того, что мы застали ее за этим занятием, но потом поцеловала Казуми, как будто знала ее всю жизнь.

— Привет, дорогая, а я просто делаю свои упражнения.

Несмотря на то что мама прошла все круги ада, она делала вид, что это вроде прогулки в парке.

После операции и курса радиотерапии мышцы ее правой руки затвердели и стали неметь. Ей приходилось делать упражнения, чтобы контролировать боль и разрабатывать правую руку. Она исполняла их с определенным изяществом и никогда не жаловалась. И теперь я понял, что на самом деле она была крепче, чем большинство мужчин в ее жизни.

— Мне надо делать их два года, милочка, — сообщила она Казуми. (Маме достаточно знать вас всего две секунды, как она начинала называть вас дорогая, милочка, детка.) — Так мне назначили.

Казуми, Пэт и я просмотрели всю серию маминых упражнений, которые она проделала специально для нас. Она продемонстрировала «вращение плечами», «расчесывание волос», «подъем с поддержкой», «почесывание спины» и «сгибание руки». Она с гордостью называла каждое упражнение точно так же, как однажды говорила о танцах.

Я хорошо знал, что эти упражнения — только небольшая часть лечения. Об этой болезни ей забыть не удастся. Даже после чудовищной операции, которую было необходимо сделать, чтобы спасти ее жизнь, она никогда уже не избавится от болезни. Обследования, упражнения, лекарства, страх, что рак может возобновиться, — на все это уйдут годы.

У мамы немела рука, ужасно болела грудь. И во время того, как мы пили чай с печеньем, я заметил, что у нее появилась привычка рассматривать свою руку.

Ейудалили несколько лимфатических узлов под мышкой и сказали, что это может вызвать развитие лимфадемы: в тканях руки может скапливаться жидкость. Ее предупредили о необходимости следить за появлением отека на пораженной стороне, справа, поэтому она рассматривала руку все время. Наверное, теперь она будет это делать всегда. Каждые несколько минут она смотрела на кисть руки, ища признаки начала конца.

После химиотерапии у нее осталось ощущение, похожее на состояние жуткого похмелья, которое никогда не пройдет. К счастью, у нее не выпали волосы. После радиотерапии у нее все болело и оставалось ощущение усталости. Она чувствовала себя как после сна под палящими лучами солнца. Она смеялась над вещами, которые заставили бы взрослого мужчину — меня, например, — рыдать, запершись в темной комнате.

— Я так ждала, когда у меня выпадут волосы, — озорно улыбалась она. — Я бы тогда могла носить мой парик в стиле Долли Партон.

Пэт рассмеялся. Он не очень понимал, что происходит, хотя мы с мамой объяснили ему все, пользуясь информацией из брошюры «Беседы с вашим ребенком о раке груди». (Если вы будете говорить честно и открыто с членами вашей семьи на каждом этапе лечения, вы увидите, что многие семьи могут стать источником любви и поддержки для вас.) Но по интонации и мимике, Пэт мог понять, что бабушка говорила шутливо, и с радостью и энтузиазмом отозвался на это.

Мне улыбка далась с большим трудом, потому что я знал, что мой сын станет совсем взрослым, прежде чем мы сможем сказать, что бабушкина болезнь побеждена. И это будет лучшим, что может произойти. Худшего ждать не хотелось.

Каждый день мама принимала «Тамоксифен», гармольный препарат, который вызывал у нее состояние, как при климаксе. И принимать его она должна в течение пяти лет. Через два года ей, может уже не будет нужно делать упражнения. Возможно. Зависит от того, что скажут врачи. Придется подождать, а там посмотрим.

И все равно были вещи, о которых она мне не говорила и о которых мне приходилось догадываться самомуили выпытывать у врачей и ее подружек. А иногда вычитывать в розово-фиолетовых брошюрках. Мама называла это женские дела.

Она все еще не могла носить бюстгальтер из-за шрама, который болел и не заживал. По-моему, это было неоправданно жестоко. И опять я подумал о том, что рак с необыкновенным садизмом заставил маму чувствовать себя наполовину женщиной — не такой, как раньше.