Ро­бер Са­ба­тье - Шведские спички

До­ма при­шлось раз­бить бу­тыл­ку-ко­пил­ку с со­б­ран­ны­ми в ней мо­нет­ка­ми по пять­де­сят сан­ти­мов, что бы­ло весь­ма гру­ст­ным со­бы­ти­ем для се­мьи, так как эти день­ги ко­пи­лись на от­пуск. Но ху­до ли, хо­ро­шо, к сто­лу все­гда что-то бы­ло, и Эло­ди про­яв­ля­ла чу­де­са изо­бре­та­тель­но­сти, что­бы вкус­но и эко­ном­но го­то­вить, и, ко­неч­но же, во всех тра­пе­зах са­мую зна­чи­тель­ную роль иг­рал хлеб, как, на­при­мер, в тех гус­тых и ап­пе­тит­ных по­хлеб­ках, ко­то­рые ре­бе­нок так лю­бил.

В вос­кре­се­нье ут­ром они втро­ем от­прав­ля­лись в Сент-Уэн на Бло­ши­ный ры­нок, по­сколь­ку зре­ли­ще это бы­ло да­ро­вое. Имен­но там, ря­дом с ок­ра­ин­ным рай­оном, где про­жи­ва­ли бро­дя­ги, бо­ся­ки, цы­га­не и раз­ный жал­кий сброд, Жан и Эло­ди чув­ст­во­ва­ли се­бя при­ви­ле­ги­ро­ван­ны­ми людь­ми, что да­ва­ло им за­ряд оп­ти­миз­ма, но — увы! — по­вер­га­ло и в страх: ведь они ви­де­ли во­очию, да еще и в са­мом пу­гаю­щем об­ли­чье, ту ни­ще­ту, ко­то­рой так боя­лись.

Вот вер­нув­шие­ся по­сле днев­но­го об­хо­да тря­пич­ни­ки, се­рые, как их на­ни­зан­ное на крю­чья тря­пье, раз­би­ра­ют бес­ко­неч­ные лос­ку­ты, гряз­ную бу­ма­гу, кос­ти, ут­ра­тив­ший цен­ность ме­тал­ли­че­ский лом, рас­кла­ды­вая все это в ку­чи и из­вле­кая по­рой ка­кой-ни­будь ред­кий, точ­но блеск ра­ду­ги в лу­же во­ды, пред­мет — ту­фель­ку с каб­лу­ком сти­ля Ри­ше­лье, зер­ка­ло с об­лу­пив­шей­ся амаль­га­мой, рас­тер­зан­но­го мед­ве­жон­ка, ды­ря­вый ко­фей­ник, кни­гу, стра­ни­цы ко­то­рой по­кры­ты пят­на­ми… Со­кро­ви­ща по­мой­ных ба­ков бу­дут про­да­ны на вес или же вы­став­ле­ны на улич­ных лот­ках в ожи­да­нии по­ку­па­те­лей, все эти проб­ки от гра­фи­нов и ста­рые блюд­ца так и ос­та­нут­ся здесь от од­ной ба­ра­хол­ки до дру­гой, ме­ся­ца­ми «под­пи­рая стен­ку», как дур­нуш­ки на ба­лу в на­де­ж­де на при­гла­ше­ние.

— Смот­ри, Эло­ди, ко­те­но­чек…

— Эй! Не тро­гай его — у не­го мо­жет быть че­сот­ка.

Тре­пе­ща от вол­не­ния, юная па­ра вме­сте с ре­бен­ком дол­го блу­ж­да­ет по ни­щим квар­та­лам, ми­мо ха­лу­пок, хар­че­вен, ко­нур, по­хо­жих на клет­ки для обезь­ян, по ули­цам, за­му­со­рен­ным хла­мом, очи­ст­ка­ми, дни­ща­ми би­тых бу­ты­лок, где око­ло стоя­щих на при­ко­ле фур­го­нов тол­пят­ся цы­га­ня­та с гряз­ны­ми, но кра­си­вы­ми ли­ца­ми. Имен­но в этих мес­тах юти­лась бед­но­та, са­мая ни­щая из всех не­иму­щих, имен­но здесь лю­дей уби­ва­ла вод­ка, а стра­ни­цы про­ис­ше­ст­вий в га­зе­тах на­хо­ди­ли се­бе нуж­ную пи­щу.

— Эло­ди, ка­кая со­ба­чи­ща…

— Она уку­сит те­бя, она бе­ше­ная…

И Оли­вье вспо­ми­нал кар­тин­ку, на ко­то­рой Пас­тер вво­дит вак­ци­ну маль­чи­ку из Эль­за­са. Вско­ре они по­ки­да­ли эти гряз­ные ули­цы, воз­вра­ща­лись на ры­нок, на­де­ясь об­на­ру­жить сле­ды бы­лой рос­ко­ши, ка­кие-ни­будь ве­щи, уже ви­ден­ные ими в дру­гих мес­тах, у тет­ки, у ба­буш­ки, и ос­та­нав­ли­ва­лись, по­тря­сен­ные ке­ро­си­но­вой лам­пой, ста­ро­мод­ной ка­ст­рю­лей или люс­т­рой с под­вес­ка­ми.

Тут, на рын­ке, лю­ди тор­го­ва­лись по­дол­гу, то уже со­всем со­гла­ша­ясь, то уда­ля­ясь с воз­му­щен­ны­ми ли­ца­ми, но не слиш­ком бы­ст­ро, ожи­дая, что про­да­вец по­зо­вет их об­рат­но, что­бы про­дол­жить торг под взгля­да­ми ара­бов — боль­ших зна­то­ков ба­за­ра, ко­то­рым эти жар­кие спо­ры на­по­ми­на­ли мно­го­слов­ные пре­ния куп­цов с по­ку­па­те­ля­ми в род­ном му­суль­ман­ском го­ро­де.

Ко­ло­рит­ные фи­гу­ры это­го рын­ка при­вле­ка­ли к се­бе вни­ма­ние Оли­вье боль­ше, чем оби­лие жи­во­пис­ных ве­щей. Он не ус­та­вал изу­чать в этой пе­ст­рой тол­пе гла­за, рты, ру­ки, но­ги, оде­тые в са­мую раз­лич­ную обувь; все это су­ще­ст­во­ва­ло как бы са­мо по се­бе, не­за­ви­си­мо, точ­но пти­цы в не­бе, — осо­бен­но взгля­ды лю­дей: ко­гда его гла­за, не­пре­рыв­но стран­ст­вуя, встре­ча­лись с дру­ги­ми, со мно­же­ст­вом дру­гих глаз, смот­ря­щих при­сталь­но или ук­рад­кой, с взаи­мо­по­ни­ма­ни­ем или не­при­яз­нью, Оли­вье пья­нел от это­го не­мо­го об­ме­на взгля­да­ми и на­чи­нал гру­стить, слов­но в не­го все­ля­лась вся тос­ка и все оди­но­че­ст­во, ко­то­рые он чув­ст­во­вал в этих лю­дях.

Маль­чик вспо­ми­нал Да­ни­эля и пред­став­лял его се­бе в про­сто­рном свет­лом за­ле с бе­ло­снеж­ной кро­ва­тью. Он ви­дел лишь его го­ло­ву, ле­жа­щую на по­душ­ке, и ду­мал, что, мо­жет быть, те­ло ка­ле­ки пре­об­ра­зи­лось под про­сты­ней и ста­ло иным, нор­маль­ным. Во­об­ра­же­ние Оли­вье ри­со­ва­ло си­де­лок, вра­чей, но он к ним от­но­сил­ся вра­ж­деб­но — ведь это они за­пря­та­ли Да­ни­эля ку­да-то да­ле­ко от род­ной ули­цы.