Ро­бер Са­ба­тье - Шведские спички

— Как она ис­кус­но чи­ни­ла, твоя ма­ма!

Кровь при­ли­ла к ли­цу маль­чи­ка. Он сел на ди­ван как был не­оде­тым, с го­лой гру­дью, и рас­те­рян­но смот­рел на бе­лые кле­точ­ки штоп­ки. За­ме­ча­ние Эло­ди про­бу­ди­ло в нем ус­нув­шие, ка­за­лось, вос­по­ми­на­ния. Он ус­та­вил­ся на свой те­перь та­кой бес­по­лез­ный школь­ный ра­нец, по­том одел­ся, вы­шел и примк­нул к ком­па­нии ре­бят, ок­ру­жив­ших Туд­журь­я­на, ко­то­рый хва­стал­ся, что он «па­рень дош­лый!», а по­сле гла­зел на Ана­то­ля, про­бо­вав­ше­го, хо­ро­шо ли ка­ча­ет его ве­ло­си­пед­ный на­сос.

Как-то ут­ром Оли­вье ус­лы­хал, как Ри­ри го­во­рил ма­лы­шу Жан-Жа­ку: «Да не ре­ви ты, уви­дишь еще свою мать!» И это вы­ра­же­ние, уже мно­го раз слы­шан­ное, пред­ста­ло пе­ред ним в но­вом све­те. Ес­ли б Ри­ри ска­зал так ему, Оли­вье, он бы, на­вер­но, те­перь от­ве­тил: «Нет, я не уви­жу ее боль­ше».

На ули­це Ла­ба по­ка­зал­ся Кра­сав­чик Мак, по­до­шел к ре­бя­там и кар­тин­но по­иг­рал мус­ку­ла­ми под тон­кой тка­нью кос­тю­ма. Так как ему хо­те­лось по­во­зить­ся с деть­ми, а по воз­рас­ту это бы­ло не со­всем, по­жа­луй, уме­ст­но, Мак ста­рал­ся быть раз­вяз­ным, кра­со­вал­ся, под­хо­дил то к од­но­му, то к дру­го­му, вне­зап­но по­во­ра­чи­вал­ся с гиб­ко­стью то­реа­до­ра или низ­ко кла­нял­ся, раз­ма­хи­вая шля­пой, от­то­пы­ри­вал лац­ка­ны пид­жа­ка, от­тя­ги­вал ман­же­ты, по­гля­ды­вал на руч­ные ча­сы — и все это де­лал не­при­ну­ж­ден­но, поч­ти как Жюль Бер­ри, по­рой за­сты­вал на мес­те и иг­рал на пуб­ли­ку, изо­бра­жая то мас­те­ров ба­ле­та, то опер­ных пев­цов; та­кие прие­мы лю­дям взрос­лым по­ка­за­лись бы смеш­ны­ми, но на под­ро­ст­ков они про­из­во­ди­ли впе­чат­ле­ние.

Мак вы­бра­сы­вал рыв­ком пе­ред со­бой ку­ла­ки, на­но­сил бо­ко­вой удар по пер­во­му по­пав­ше­му­ся под­бо­род­ку, а за­тем вы­да­вал «ап­пер­кот» в сто­ро­ну Оли­вье:

— Ну-ка, дай сда­чи, ма­лыш!

Маль­чик не­мед­лен­но ста­но­вил­ся в обо­ро­ни­тель­ную по­зи­цию и на­чи­нал пры­гать на мес­те. Он уже не­ред­ко в этом тре­ни­ро­вал­ся, во­вле­кая Лу­лу и Кап­де­ве­ра в то­ва­ри­ще­ские бои. Оли­вье до­был се­бе пень­ко­вую ве­рев­ку и пры­гал че­рез нее как че­рез ска­кал­ку. Ре­бя­та драз­ни­ли его дев­чон­кой, но он от­ве­чал:

— А вот и не дев­чон­ка — я бок­сер!

Маль­чик ук­ла­ды­вал в кар­ман раз­лох­ма­тив­шую­ся ве­рев­ку и на­чи­нал бок­си­ро­вать с соб­ст­вен­ной те­нью, ок­ре­стив ее Мак­сом Шме­лин­гом или При­мо Кар­не­ра, сам на­но­сил уда­ры и обо­ро­нял­ся от них.

Вы­гля­де­ло это весь­ма ко­мич­но: Оли­вье сту­кал са­мо­го се­бя под под­бо­ро­док, па­дал и по­ды­мал­ся с по­ла, ер­зая спи­ной по сте­не, ко­сил гла­за, гри­мас­ни­чал, де­лая вид, что у не­го ис­кры из глаз сы­п­лют­ся. За­тем счи­тал вслух над сво­им рас­про­стер­тым, но не­ви­ди­мым те­лом и, окон­ча­тель­но раз­дво­ив­шись, вста­вал при сче­те де­вять, чтоб по­ра­зить сво­его вра­га.

Од­на­ж­ды ут­ром он от­пра­вил­ся вме­сте с Эло­ди на ры­нок на ули­цу Ра­мей. По­ка она вы­би­ра­ла ко­чан, к ней сза­ди при­жал­ся Мак, на­сви­сты­вая сквозь зу­бы аме­ри­кан­скую пе­сен­ку. Кра­сав­чик под­бро­сил ко­чан над ее го­ло­вой, мно­го­зна­чи­тель­но по­гля­ды­вая на Эло­ди. Он по­про­бо­вал при­хва­тить ее за ло­ко­ток, но она спо­кой­но вы­сво­бо­ди­лась и, с пол­ным без­раз­ли­чи­ем по­смот­рев на не­го, ска­за­ла:

— Зря те­ряе­те вре­мя, бе­ре­ги­тесь — у пе­чат­ни­ков то­же есть мус­ку­лы.

То­гда Мак, не­взи­рая на разъ­я­рен­ные взгля­ды тор­гов­ки, на­чал за­бав­лять­ся тем, что бро­сал коч­ны в кор­зин­ку Эло­ди, за­ве­ряя, что в ка­пус­те тьма мла­ден­цев, а по­том ото­шел и, крив­ля­ясь, по­вто­рял:

— Нет, это не­воз­мож­но, пра­во, не­воз­мож­но!

— Не во­дил­ся бы ты с по­доб­ны­ми ти­па­ми! — ска­за­ла Эло­ди, вы­ни­мая коч­ны из сво­ей кор­зин­ки.

Она ни­ко­му в Па­ри­же не до­ве­ря­ла — ни муж­чи­нам, ни жен­щи­нам. Ед­ва от­ве­ча­ла и на лю­без­ное при­вет­ст­вие Ма­до при встре­че в подъ­ез­де: «Здрав­ст­вуй­те, ма­дам!» Прин­цес­са как-то за­ме­ти­ла маль­чи­ку:

— Она ведь хо­ро­шень­кая, твоя ку­зи­ноч­ка. Ес­ли б она уме­ла еще оде­вать­ся и поль­зо­вать­ся кос­ме­ти­кой…

Но Жан был бди­те­лен и бе­рег свою мо­ло­дую же­ну от го­род­ских со­блаз­нов, в том чис­ле от губ­ной по­ма­ды и, ко­неч­но, от пер­ма­нен­та.

Весь день Оли­вье про­гу­ли­вал­ся, смот­рел, слу­шал. Он шел, ус­та­вив­шись на кон­чи­ки сво­их сан­да­лий: ле­вой, пра­вой, сно­ва ле­вой… и ему чу­ди­лось, что это зем­ля дви­жет­ся, бе­жит у не­го под но­га­ми. Ес­ли же маль­чик смот­рел пря­мо пе­ред со­бой и за­бы­вал счи­тать ша­ги, то ему ка­за­лось, буд­то он сто­ит не­под­виж­но, а во­круг пе­ре­ме­ща­ют­ся ули­цы, и он вды­хал за­па­хи пер­ца, ко­ри­цы, гвоз­ди­ки у тор­гов­ца се­ме­на­ми, ви­дел бли­стаю­щий яр­ким све­том юве­лир­ный ма­га­зин — лу­чи это­го све­та от­ра­жа­лись в ка­ж­дой бро­ши, в се­реж­ках, коль­цах, — за­ме­чал за­все­гда­тая ка­фе, си­дя­ще­го на тер­ра­се и уны­ло со­зер­цаю­ще­го стоп­ку блю­дец, че­рез вит­ри­ну па­рик­махер­ской ви­дел ве­ре­ни­цу дам, си­дя­щих под су­шиль­ны­ми, с мно­же­ст­вом про­во­дов ап­па­ра­та­ми для пер­ма­нен­та, а на ули­це — це­поч­ку по­хо­жих на иг­руш­ки так­си, в италь­ян­ской кол­бас­ной — под­ве­шен­ные к по­тол­ку око­ро­ка и кол­ба­сы с бе­лым, как пуд­ра, на­ле­том, на тро­туа­ре — по­сыль­но­го с двух­ко­лес­ной те­леж­кой и ящи­ком на ней, в ок­нах — ожи­даю­щих кли­ен­тов порт­ных, с ви­ся­щим змей­кой на шее кле­ен­ча­тым мет­ром.