Мюррей Бейл - Эвкалипт

Эллен слизнула кровь и обернула мизинец носовым платком. Вскоре платок пришлось поменять. Кровь все шла и шла.

Позади нее вырос мистер Грот — со всеми своими хрустящими складками, разгоряченный. Стало быть, добавил ко счету еще один удачный день.

Мистер Грот протянул девушке эвкалиптовый орешек.

— Это для вас, — промолвил он. — Вот, подобрал по пути. Отличный наперсток получится.

Эллен улыбнулась. В первый раз на ее памяти гость соизволил взглянуть на нее. Склонив голову, девушка примерила орешек на палец. Подошел.

— Так я и знал, — подвел итог мистер Грот.

Лучшие танцоры из толстяков получаются, говорили ей. А мистер Грот уже разматывал носовой платок — очень бережно и осторожно.

— У вас на кухне черная патока найдется? Суньте туда палец. Щипать будет чертовски, но кровь остановится. Этот трюк моя матушка у кого-то переняла. Она ж родом была из провинции.

Из соседней комнаты донесся требовательный отцовский голос.

— Ваш отец хочет мне кое-что показать.

Рассеянно надевая орешек на уколотый палец, Эллен поняла, что внезапная внимательность к ней мистера Грота — очередное свидетельство его практичности. Он знает, что непременно ее завоюет; завоюет не сегодня-завтра. Но не бесчувственное же тело он с собой увезет, верно?

Между тем кровь унялась. Эллен захотелось указать на это мистеру Гроту. В ту пору девушка готова была усмотреть глубокий смысл в любой случайности.

— В общем, — мистер Грот даже улыбнулся, подумать только, — спросите у отца, как в народе коротко называют эвкалипт Планшона, Е. planchoniana.

Бывают истории (если верить объяснениям), художественными приемами да средствами небогатые: просто удивительно, что их вообще за истории держат. Такие выпаливают залпом, такие в одну-две строчки укладываются: обрывочные, неоконченные фрагменты — одни лишь голые факты. Это — истории в приближении, истории в потенциале, если угодно. Или скорее арифметические задачи. Подобная лаконичность вступает в противоречие с железным законом, провозглашенным прославленным немецким корифеем: «Хорошие истории — это истории неторопливые».

И все же не приходится отрицать, что самый коротенький анекдот (вот вам, пожалуйста, мы даже «историей» его не назовем) иногда порождает отклик воистину загадочной и неодолимой силы. По той же самой причине, как все мы помним, художники так высоко ценят наброски и черновые зарисовки.

В послевоенном Рангуне, в одном некогда роскошном отеле, что, между прочим, не закрылся и по сей день, в столовой стояло фортепиано «Бил». «Бил» — австралийская марка пианино, причем с эвкалиптовой крышкой. В грохоте и гомоне столовой, где неумолчно жужжали потолочные вентиляторы — а может, вовсе и не из-за шума, а потому, что так принято в кабаре, — крышку фортепиано всегда приподнимали. И не важно, что «Бил» сиднейского производства обычно бывал расстроен.

Жены поселенцев, торговцы, муниципальные служащие любили, разрядившись в пух и прах, потанцевать фокстроты да вальсы в здешней невыразимо сырой и влажной атмосфере под аккомпанемент «Била» и одной-двух скрипок. Фортепиано, скрипки и влажность… неизбывная меланхолия.

Поток звуков, высвобождаемых посредством приподнятой эвкалиптовой крышки «Била», порождал вторичный, зато куда более стойкий отклик между многими, очень многими парами — всевозможные сложности, намеки на отдаленные перспективы; сколько разнообразных историй соткалось вокруг отдельных избранных. Истории вибрировали в воздухе, словно музыкальные ноты, и все благодаря «Билу» с приподнятой крышкой! Одинокое фортепиано в Рангуне или даже просто крышка наверняка легли в основу одной истории или даже многих, наверняка историями так и фонтанировали.

— Если понимаете, о чем я, — обронил он.

Самый редкий из эвкалиптов — это маунтимлейский малли; своими глазами его видели — при самом грубом подсчете — лишь десяток-другой счастливчиков от силы. В целом свете существует якобы около семидесяти экземпляров, и все они произрастают в небольшом ареале в скалах близ вершины Маунт-Имли, на дальнем южном побережье Нового Южного Уэльса. Молодые стволы — зеленого цвета, под стать стрекозам или попугаям, до тех пор, пока не потемнеют до оранжево-бурого или серого.

Как Холленду удалось раздобыть саженец, остается загадкой. Мир эвкалиптов при необходимости защищает себя с яростной жестокостью: слухи о невежестве и предательстве распространяются стремительнее лесного пожара — и загасить их так же непросто. Специалисты-эвкалиптологи — посвященные, с позволения сказать! — так до конца и не поняли, что такое этот Холленд и с чем его едят. Явно не один из них. Однако трудно было не уважать его упорство.