Мюррей Бейл - Эвкалипт

В конце девятнадцатого века некий капитан колесного парохода — ирландец, вдовец, обосновавшийся в Уэнтуорте, — поклялся убить родную дочь!

Герой сей истории в речном судоходстве был очень даже востребован. Он с неподражаемой сноровкой водил судно по реке Дарлинг, даже когда лето стояло в разгаре. К этому зрелищу привыкли: неулыбчивый капитан у штурвала, а рядом — дочурка, рот до ушей и ручкой машет. В один прекрасный день заметили, что дочери рядом нет. И почти тотчас же капитан стал маху давать; теперь пароходик стоило только нагрузить шерстью, тут-то он и сядет на мель. Капитан продолжал плавать по реке туда-сюда, и беспокоили его отнюдь не убытки и не потери выгодных контрактов, но подозрения на предмет поведения его дочери, подозрения, что всякий раз усиливались при виде того, как под Уэнтуортом река Дарлинг сливается и воссоединяется с более мощной рекой Муррей. Возможно, он ошибается… однако дочка вроде бы и внешне слегка изменилась.

По правде сказать, подозрения его были отнюдь не беспочвенны. Дочери еще двадцати не исполнилось, а она уже встречалась с сыном местного скотовода. Об этом весь город знал. Девушка забеременела. Парочка спаслась бегством за день до возвращения отца из недельного плавания по реке. Отец бросился в погоню. Возвращать блудную дочь назад он не собирался.

Спустя много лет, обзаведясь к тому времени пышными рыжими усами, он выследил-таки дочь: след уводил в неаполитанский монастырь камальдульского ордена, члены коего давали обет молчания, постились, молились и занимались тяжелым физическим трудом.

Гостя подвели к дебелой женщине: та мотыжила землю. Объехав весь мир, бедняга стоял и тер глаза. А кто бы на его месте не растерялся? Грубая одежда, спокойная безмятежность в лице; казалось, она грезила. Ребенка у нее давно забрали.

Отец принялся расспрашивать дочь.

То, что произошло дальше, — мимолетный эпизод, не более, тут и записывать-то нечего. Не то в ярости, не то в облегчении, не то чтобы вытрясти из непокорной хоть слово — как знать! — отец схватил ее за плечи. Отец и дочь принялись бороться — там, в саду, поднимая клубы пыли: они раскачивались из стороны в сторону, сцепившись намертво. Так, во всяком случае, рассказывали Эллен.

Именно тогда — как гласит рассказ — семечко красного эвкалипта, мирно дремлющее в отвороте брюк капитана, выпало на землю.

Очень может быть — собственно говоря, только такое объяснение и напрашивается, — что в ходе ритуальной схватки отца и дочери на этом самом месте семечко было вмято и втоптано в бесплодную почву. Ибо вскорости после того, как отец ушел, из земли пробился зеленый росток.

Дочь ухаживала за ростком, пока тот не превратился в здоровое молодое деревце; она прожила в камальдульском монастыре достаточно долго, чтобы своими глазами увидеть, как деревце растет, взрослеет и крепнет. И вот наконец над садом воцарился эвкалипт красный приречный, этот неохватный великан: его жадные до воды корни крушили стены и досуха высасывали огороды. Точно такие же деревья час за часом держали строй вдоль реки Дарлинг — реки, которой ей не суждено было увидеть вновь.

Эллен осталась дома. Примерно в половине десятого она заварила чай для отца с мистером Гротом (у одного ногти грязные, у второго — сияют чистотой), и мужчины ушли: их голоса, засоренные латинскими названиями, топонимами и случайными фамилиями, повибрировали в воздухе и затихли, а на землю и усадьбу снизошла глубокая тишина; снизошла, заполняя все выемки и впадины и всю комнату от угла до угла; воистину не одна только вода обретает свой уровень.

А Эллен, затворившись у себя в комнате, взялась за дневник: ей предстояло столько всего записать и обсудить! Тогда-то она и вернулась мысленно к встрече со спящим незнакомцем. Дни стояли жаркие; девушка разглядывала в зеркале свое нагое тело. И словно уносилась на восток, в Сидней, на окраину города — толпы, слепящий белый свет, синеватая зелень… В Сиднее она могла позволить себе быть просто-напросто одной из многих, влиться в непрестанное, захлестывающее скольжение, присоединиться к другим (не обязательно с ними знакомясь). Позже, тем же утром, Эллен принялась хлопотать по дому: она расхаживала туда-сюда, занимаясь делами, а мысли ее текли себе да текли неспешным потоком. В таком вот разморенном сосредоточении она и проводила день за днем.

Устроившись в гостиной, девушка штопала отцовские носки. Уколола мизинец иглой — и резко вскинула голову, точно вспугнутая лошадь.