Наум Ним - Юби - роман

Кто же мог предполагать, что какой-то паршивый областной прокурор посмеет вякнуть про необходимость бесспорных доказательств. Его дело подписывать нужные постановления, а не доказательства проверять. Да и не то удивительно, что прокурор вякнул, мол, без веских оснований санкцию не даст, удивительно, что начальник управления это стерпел и не поставил на место зарвавшегося наглеца, а наоборот, перевел тяжелый взгляд на Матюшина:

– Слышал, капитан? Не будет улик, пля, – лучше застрелись…

«Сам стреляйся, старая пля! – Матюшин в прежней надежде на добровольные показания несся из тренерской к Недобитку и прокручивал возможные варианты беседы с начальством. – Я могу и в отставку – у меня полно предложений. Меня приглашали остаться здесь, меня здесь ценят…»

Недомерок оглянулся, не подслушивает ли кто. Но кто бы его стал подслушивать? Кому есть дело до Недомерка и до того, о чем он думает? Особенно во второй половине пятницы погожим майским днем, когда все мысли о предстоящих выходных.

Алексей Иванович, завучев муж, выправлял себе обод велосипеда, совсем еще новехонького, на котором успели прокатиться почти все школьники, а сын не успел. Руки выправляли обод, а мысли были о завтрашнем отдыхе, который надо бы начать сегодня и провести максимально культурно, а для этого так мало возможностей. Ведь если подумать правильно, с государственной точки зрения, то борьба за трезвость нанесла непоправимый урон не только культурному отдыху советского человека, но и сплоченности советских людей друг с дружкой, в основе которой уважение человека к человеку, независимо от того, каким именно раздолбаем является этот конкретный человек. Любой ханурик мог спросить: «Уважаешь?» – и тут же удостовериться в искреннем уважении. А на чем держалось это уважение? На субботниках ваших долбанутых? Ф и гунь вам с огурцом! На совместном культурном отдыхе держалось уважение. А на чем держался отдых?..

Уразумев, какие государственные основы подрываются прямо на глазах, Алексей Иванович поспешил к Григорию, чтобы поделиться своим открытием. У котельной маялся водитель Сергей Викентьевич.

– Не ходи, – остановил он Алексея Ивановича. – Секретничают.

– Это с кем же?

– С Недомерком, с кем же еще!

Подошел Степаныч, взялся было за ручку железной двери, чтобы войти внутрь, но не решился и остался ждать с остальными. Можно было предполагать, что вся мужская часть школьных работников постепенно соберется здесь – очень уж славным был денек, ну прямо шептал про отдых и культуру… Кроме того, все знали, что пару часов назад Григорий вернул хозяину отрихтованный жигуленок и, стало быть, получил вознаграждение. Так не грошами же он его получил – кто сейчас берет грошами? В общем, и природа, и все остальное точно указывали, что у Григория к вечеру намечается большой сбор. Пока же гости Григория вынуждены маяться снаружи, – впрочем, еще не вечер.

Алексей Иванович хотел было прямо здесь поведать о своих сногсшибательных находках, но решил, что весомее будет за столом. Однако открытие напирало изнутри, понуждая перетаптываться и нетерпеливо поглядывать на дверь котельной. Но скоро успокоился и он, опустился на корточки рядом с приятелями.

А вы можете так вот сидеть на корточках, пристроив натруженные руки у себя на коленях? Не просто сидеть, а отдыхать? Ну хотя бы в облегченном варианте – спиной о какой-либо забор или о стену той же котельной, возле которой устроились школьные работники? Вот, к примеру, Лев Ильич не может. Присядет, на минуточку, выкурит скоренько сигаретку и – вперед, полетел по каким-то неотложным делам. И Недомерок не может. Пристроится, бывало, переминается при этом, перенося тяжесть с одного колена на другое, и вот уже усвистал вынюхивать, куда побежал Лев Ильич. Не усидеть им на корточках, не отдыхается. А ведь это поза философов и мудрецов. Деды наших героев сидели так же, угощая один другого ароматным табачком собственной изготовки. Отцы наших героев в свое время сидели ровно так, стреляя друг у дружки дерущую глотку махру крупной фабричной нарезки. Теперь вот сидят они, постреливая безвкусные высыпающиеся сигареты. Если бы не домашние с их вечной суетой и не начальство с их вечными фантазиями, то мои земляки-мудрецы философствовали бы таким макаром, пока не откроются для них нараспах все истины.

Или, по крайней мере, пока не откроется для них дверь котельной.

Недомерок выскользнул из котельной, что собственная тень, и эта тень смотрела на людей вокруг мутным глазом, даже и не вокруг смотрела, а в бездонный омут внутри себя. Толку от Недобитка (а ведь лейтенант, боевой офицер) было не больше, чем ранее от сержанта.