Елена Колина - Питерская принцесса

Понимала, что «выясняет отношения», но ничего не могла с собой поделать. Губы сами складывались плаксивой гузкой, и слова получались пошло-унылые, не Машины: «Опять ты...»

– Раечка, я свинья и практикую с тобой «свинский образ обращения». – Чаще всего Антон не желал с ней связываться, ему легче попросить прощения.

– Ты хочешь только встречаться со мной у Нины! Тебе все равно, если я ночью умру... – трагически шептала Маша, глядя вдаль.

Антон удивленно пожимал плечами:

Истерически требовала отношений какая-то свихнувшаяся, ненастоящая Маша, а с Ниной разговаривала прежняя, умная, веселая, общая любимица, принцесса.

– Сижу, как мумия барана, и смотрю на него! – Маша уставилась на Нину застывшим взглядом и изобразила полное отупение, даже челюсть немного отвалила вниз. – Вот так!

Врет Машка, это не может быть правдой! Маша, с ее необыкновенно обаятельными гримасками, с таким особенным, только ее, обаянием, со стихами, была всегда как... театр. Да, именно так, будто смотришь спектакль, весь состоящий из одной Маши.

– Я так глупо себя веду! Как влюбленная клуша, – продолжала подруга-принцесса.

Маша всегда ощущала – в ней словно жило что-то. Это «что-то» веселилось и плясало, кривлялось и стреляло глазами. «Что-то» рассказывало смешно, так, что все вокруг смеялись и хотели с ней дружить, сочиняло стихи и придумывало небылицы. Когда они с Антоном бывали наедине, «что-то» иногда было, иногда нет. А вот если они с Антоном были на людях вместе, как пара, «что-то» скукоживалось, как старый выброшенный сапог на морозе. Маша даже двигалась неловко, боком, руки болтались вдоль тела, как у Буратино на шарнирах, ноги по-петушиному выступали впереди нее.

– Да-да, я даже танцевать не могу. Не хочешь – не верь, Свининища!

– Почему ты так глупо себя ведешь? – эхом повторила Нина. – Почему?

– А почему люди вообще делают глупости? Невыгодные им? Я же не дура, понимаю, что ему нравится, когда я веселая и сама по себе.

– Тогда будь веселая и сама по себе.

– Не буду. Я – баранья мумия.

Не могла, зашлась. Так хотелось, чтобы понял – это не означает, будто она, Маша, глупая гусыня, это она просто кричит: «Я тебя люблю!» И Антон, первый, единственный, должен ее любить. А он почему-то всегда хотел немножко ее унизить. Ну и с кем же тогда Маше оставаться собой-принцессой?! С Дядей Федором прежние их отношения взаимного обожания-поклонения как-то разладились, потускнели. Маша не виновата – Дядя Федор остался в детстве. Он такой же, как все, – ничего в ней, Маше, не понимает.

Маша утешала себя Бобиным привычным восхищением. Будто скидывая тесные нарядные туфли, торопливо ныряла в пушистые тапочки, ощущала наконец уютную домашнюю расслабленность. С Бобой она была не «бараньей мумией», а прежней собой-принцессой, общей главной любимицей и дедушкиной внучкой.

Основным фоном Бобиной внутренней жизни было беспокойство. Если бы Бобу спросили, что же именно его беспокоит, вряд ли он смог бы ответить. Он всегда размышлял только в категориях «вчера» и «завтра». Но ведь никому не дано изменить то, что случилось, как и знать, что будет потом. Вот Боба и волновался. О глобальных «завтра» и о мелких, пустяковых. Мама должна быть здорова ВСЕГДА, родители стареют и когда-нибудь вообще умрут, он должен стать настоящим, достойным своего отца «старшим сыном». Что думает о нем отец, скоро ли Маша поймет, что красавчик Антон – шелуха в Машиной жизни, а сам Боба любит ее надолго-навсегда... Мелкие будничные «завтра» – институтские контрольные и экзамены, возможные поводы ближайшего отцовского недовольства, нестыковки в завтрашних планах – беспокоили Бобу еще мучительней. Он уже засыпал и вдруг резко, словно окаченный ледяным душем, возвращался в сознание с абсолютно чистой головой и заново начинал перебирать события дня прошедшего и дня завтрашнего.

А Маша так вкусно наслаждалась всем сиюминутным, сейчашним! Ей всегда было красиво сейчас – сейчас смешно и сейчас вкусно пахло. Этим она Бобу и притягивала. Не просто любимая девушка, а целый мир. Даже дышала Маша так, что Бобе рядом с ней становилось радостно – надо же, оказывается, ВОЗДУХ! Малышей умела выглядывать смешных, выцепить из толпы особенных, трогательных, старушек, – а сам Боба, без нее, ничего такого не видел... Поездка с Машей в трамвае превращалась в интригу – путешествие по людям. Она могла в минуту сочинить чей-то характер, набросать чью-то судьбу. И всегда выходило, что эти, придуманные, судьбы светлее, чем скорее всего были в реальности. Либо вообще в границах реальности не умещались.