Елена Колина - Питерская принцесса

– Немедленно в постель. Носовые кровотечения вовсе не так безобидны, как кажется.

Похоже, из двух классических вариантов после «оболь-щения» – «позвать замуж» или «бросить» – Маше достался второй. Машина потеря девственности не стала событием ни для нее, ни для Антона, слишком уж долгими и мучительными были подходы. Для Маши подвиг, а для Антона так, еще одно приятное дело в череде жизненных приятностей, как теперь сказали бы, «вкусовая добавка».

– Знаешь, Свининка, ему, конечно, хочется сюда со мной приходить, он же мужчина, – важно, гордясь своим Антоном, поведала Маша, – но... будто по обязанности. Есть дела – пойти на этюды или на лекции, а следующее по списку дело – любовь со мной. Мне обидно. Я спрашиваю: «Ты меня любишь?» А он улыбается и кивает. Вроде «да», а вроде и «нет».

Маше было очень важно услышать «люблю», а ему почему-то было важно ни за что этих слов не произнести.

– Ты самая милая, любимая, ты моя девочка, – шептал он в ответ.

В постели шептал. А не в постели просто улыбался, чуть растерянно, будто его врасплох застали.

Антон от нее уходит, казалось Маше. Уходит понемножку, возвращается обратно и снова уходит. Они бывали вдвоем два раза в неделю. По дороге к Нине и у Нины. У Нины не разговаривали, на разговоры никогда не хватало времени. Антон вскакивал, одевался, торопился уходить. Однажды Маша, приняв томную позу, произнесла:

– Не забудь положить деньги на комод.

– В смысле? – удивился парень.

– Ну как же, ты ко мне теперь как в заведение ходишь.

– Раечка, ты что, я же люблю тебя, – неожиданно брякнул он.

Антон шептал ласковые слова, терся о ее шею, а Маша тихонько хлюпнула носом от неожиданного счастья.

Больше стало тусовки, компаний, чем отдельных отношений. Маше хотелось гулять вдвоем, так, чтобы листья под ногами шуршали, или снег тихо падал, или звезды на них светили.

– А Антон всегда хочет быть в компании, веселиться, – жаловалась она Нине.

Маша вела его за руку в Эрмитаж, мечтая, как они будут голова к голове, дыхание к дыханию рассматривать «Апостолов Петра и Павла» Эль Греко, а потом, держась за руки, переходить к Мурильо. Говорят, она похожа на его розовых, тонких и пухлощеких то ли ангелов, то ли девушек... Маша, кстати, заранее подготовилась к этой интимной экскурсии, прочитала заранее про всех испанцев.

У скамейки под главной лестницей, у входа в туалет, Антон замедлился.

– Подожду тебя тут.

Назло Маше. Чтоб он провалился, этот Эрмитаж! Зачем ей Эль Греко, зачем Мурильо?! Без Антона!

Компания, где они обычно веселились, была повзрослее, со старших курсов. Девушки веселые и раскованные, пили, танцевали, много смеялись над глупыми, как казалось Маше, детскими шутками. Все хохотали, и Маша со всеми, не сводя требовательного взгляда со своего кумира. Помнит ли он, что она здесь, для него. Он помнил не всегда.

Однажды услышала чьи-то слова:

– Она у тебя какая-то убогая!

«Это я убогая?» – Маша так удивилась, что даже позабыла обидеться.

– Он ухаживает за девушками на моих глазах. Он может бросить меня одну в компании. Он кричал, что я веду себя как детсадовка, – давясь слезами, перечисляла Маша.

Нина, единственная наперсница, сама чуть не плача от жалости, советовала:

Посреди веселья, застолья, танцев Маша говорила капризно: «Хочу гулять!» И Антон в ответ недоуменно крутил пальцем у виска.

– Пойдем. – Она тянула его к выходу.

Пойманный ею то на полуфлирте, то на полушутке, Антон оглядывался, не хотел уходить. Маша выводила его на улицу, как строгая мама малыша из песочницы. Ей хотелось романтически посидеть на скамейке.

Обижалась, не поймав его взгляда, подтверждающего – я с тобой, я тебя люблю. Если шли куда-то все вместе, могла развернуться и показать, что уходит с полдороги. Медленно. Антон оставался с ней, уговаривал.

Могла забиться в угол и молчать, смотреть из угла грустно-укоряюще. Или вдруг сорваться и убежать демонстративно. Чтобы он бросился за ней. Догнал чтобы, обхватил руками, прошептал: «Ты моя единственная».

Антон иногда бросался за ней, а иногда нет. Однажды Маше пришлось подождать на улице минут десять, а когда он наконец вышел, сделать вид, что не может поймать такси, а вовсе не ждет его.