Елена Колина - Питерская принцесса

«Настоящие мужчины жалеют сирых и убогих!» – гордилась Маша.

А еще настоящие мужчины, оказывается, очень противоречивы. Оказывается, что чужие слова для них очень важны.

Главными учебными событиями, когда определялось, кто ты и чего стоишь, были развески, иначе говоря, преподавательский обход студенческих работ. Все подачи делались в последнюю ночь перед развеской, все оставались в Мухе на ночь. Все, кроме Маши. Маша уходила домой, чувствуя себя отвергнутой хорошей девочкой – Красной Шапочкой, вынужденной нести бабушке пирожки и горшочек с маслом, пока остальные творят, выпивают и живут интересно. Студенческие работы, подачи, вывешивали на стенах или раскладывали на полу в Молодежном зале.

На первый для Антона обход Маша вошла в Молодежный зал в два приема. Сначала просто коснулась бронзовой ручки, ощутив мгновенный, как вздох, трепет, и через секунду потянула огромную дубовую дверь на себя. Тянешь-потянешь дверь, наконец входишь. На полу лежат работы или на стенках висят. И среди них – Антонова.

Антон помногу переделывал, сомневался. Пока шел обход, Маша от волнения сгрызла ноготь, чего за ней прежде не водилось, а Антон старательно говорил на посторонние темы.

Антон получил тройку.

– Ты знаешь, кому не понравилась моя подача? – спросил он, глядя мимо Маши. – Этому Кретину Ивановичу. Придурку, который карандаша не умеет держать! Знаешь, как он себя называет? Лучший художник среди альпинистов, лучший альпинист среди художников.

Маше казалось, что тройка за подачу – не трагедия. Вот если бы не приняли, переделывать пришлось, такая морока, а тройка... подумаешь!

– Вот и организовывал бы конкурс детских рисунков на горнолыжном курорте, – огрызнулся Антон. Он так злился, что рефлекторно сжимал кулаки. – Пробил голову в горах... а теперь берется критиковать мои работы.

Маша хотела Антона утешить:

– А мой папа говорит, критика нужна художнику, чтобы разъединиться со своим творением. А еще говорит, что все великие переставали творить после получения Нобелевской премии. От недостатка критики. Наш «альпинист» хочет, чтобы ты творил.

Она погладила Антона по голове, как маленького мальчика, и, как маленький мальчик, он тут же захотел сделать маме больно...

– Ты что думаешь, мне нужны твои утешения?

Дернулся от Маши, как от неприятного запаха, ушел куда-то. Оглянулся. Все-таки оглянулся, ура!

– Раечка, через десять минут на нашей скамейке.

Маша просидела на скамейке в соседнем дворе почти два часа, то порываясь уйти, то делая перед собой вид, что вроде как задремала и забыла – ах-ах, сколько же это времени прошло, а я и не заметила! Когда Антон подошел к ней – танцующая походка, длинные ноги, плечи немного сутулые, поднятый воротник похожей на военную черной куртки, – любимый, – Маша состроила независимое лицо и защебетала небрежно-весело. Будто ничего и не было, будто не ждала два часа. Если показать, что он ее обидел, получится стыдно, унизительно. Гораздо лучше сделать вид, что ничего не произошло, все нормально.

Маша выпросила у Кости для Антона большие колонковые кисти, Косте выдали в Союзе художников, – страшный дефицит. Антон радовался, простил Машу за нечуткость.

От дуновения критики Антон впадал в вялую истерику. Чужие слова, любые, были для него очень важны. Мастер – модный архитектор, делал «Прибалтийскую», «Пулковскую», сказал: «Я сразу вычисляю, кто сможет заниматься интерьером. Вы, Антон, сможете, вы законченный художник». Парень был счастлив целую минуту, пока не грохнул общий смех. Игра слов превратила Антонов триумф в дежурную шутку. Теперь каждый мог подойти и глубокомысленно кивнуть на мазню соседа: «Вы законченный художник».

Трижды в неделю Аркадия Васильевна вела в поликлинике вечерний прием, и Маша с Антоном после занятий отправлялись к Нине. Не желая терять ни минуты, ловили на Фонтанке такси, врывались к Нине и, тяжело дыша, останавливались в прихожей, словно с разбегу ударившись лбом в стенку. Дальше происходило церемонное чаепитие. Нина беседовала, Маша с Антоном сидели с занятыми друг другом лицами. Как только Антон, нервно поглядывая на часы, начинал приплясывать на своем стуле, бессмысленно улыбался и забывал участвовать в беседе, Нина, розовея от смущения, неопределенно произносила: