Елена Колина - Питерская принцесса

– А давай ты войдешь, мрачно молча...

– Давайте. – Маша входила, мрачно молча.

– А теперь давай ты войдешь, звонко хохоча...

– Давайте...

Вот такая суета. У нее было несколько сцен с известным ленинградским актером. Актер при каждой возможности перерыва в бестолковом мельтешении мгновенно засыпал. Присаживался, даже не прислонившись, и засыпал, когда на пять часов, а когда на пять минут. Маша актеру завидовала.

Съемки на натуре проходили в дремучем лесу. Дремучим лесом притворялся кусочек Гатчинского парка. Однажды в апреле снимали «режим», полчаса между дневным светом и сумерками, самое благодатное время для съемок. Маша должна была кормить трехмесячного боксера Бусика. Капал дождь, уходил свет, Маша кормила щенка. Хорошенький, избалованный Бусик за день съемок наелся до отвала и теперь отворачивал от Маши черную мордочку. Не хотел из ее рук ни сухарика, ни даже кусочка сахара.

– Бусик, я тебя сейчас ущипну! – угрожающе шипела Маша.

– Натура уходит! – орал режиссер. Ему была нужна ранняя весна с голыми еще деревьями. – Если вы... мать вашу... если мы... вашу мать... вы мне будете летом листья с деревьев обрывать!

– Бусик, ну пожалуйста! – умоляла щенка Маша. – Мне домой надо!

Сняли «режим». Этот полувечер-полудень, не темный и не светлый, сиреневый на природе, фиолетовый в городе, – самое печальное время. Фиолетовым полувечером, пока Маша кормила щенка, чуть не умер Дед.

Маша открыла дверь своим ключом и попала в мельтешение белых халатов в прихожей.

– Ой, мамочка! – прошептала она, конвульсивно прижав руки к груди.

Дед и Бабушка были людьми железной воли и железного же здоровья. Кроме Аркадии Васильевны, лечившей Машу от детских немудреных болезней, врачи в их доме не водились. Никогда не приезжали «скорые», не суетились медсестры с уколами. Из Дедова кабинета на Машу надвигалась Берта Семеновна. Она шла очень медленно и как-то странно, боком, кивая седой растрепанной головой в ритм шагам. Маша впервые увидела ее без обычного высокого пучка на затылке, из которого ни разу в жизни не высунулась шпилька.

– У Деда инфаркт. Мое завещание в верхнем ящике комода, – деловито пояснила она.

У Деда оказался тривиальный сердечный приступ. Первое недомогание в его семьдесят пять лет.

– Бобочка, Бабушка имела в виду, что, если Дед умрет, она тоже не станет жить? Как ты думаешь, неужели у пожилых может быть такая любовь? – спросила Маша у Бобы. Спросить отца она не могла, постеснялась упомянуть «завещание».

– Может быть, истерика, шок? – задумался Боба. – Нет, это не про Берту Семеновну. Выходит, они с Дедом Ромео и Джульетта!

Бабушка устроила дома войну. Войну за Дедово здоровье, отдых, правильное питание, тишину и положительные эмоции. Маше было велено о кино не упоминать. Берта Семеновна вспомнила, что Дед Машиной актерской карьеры не одобрял. А Маше неуютно было жить на передовой, ей хотелось ежеминутно упоминать и жаловаться.

На съемках началось озвучивание, и это оказалось мучительно трудным.

Перед Машей крутилось немое кино. Нужно было, глядя на экран, попасть самой себе в рот. Но не просто попасть себе в рот, а еще и играть! Она сжималась от старания попасть и не могла играть, начинала играть и никак не могла попасть! И так много раз, до отвращения... А в голову все время лезли глупые мысли, что, если бы не кино, не та натурная съемка с Бусиком, может быть, у Деда не случилось бы сердечного приступа и Бабушка бы не смотрела сквозь нее, не разлюбила. Наконец она и попала, и сыграла, слава богу, а режиссер вдруг взял да изменил одно слово, перевел глагол из прошедшего времени в настоящее. И все сначала...

За этот «киношный» год Бабушка почти совсем разлюбила Машу, и одно это не стоило никакого киноискусства. А кроме того, кино совершенно не оправдало Машиных ожиданий по части немедленной всенародной славы. Фильм оказался средненьким и, даже на фоне обычных «школьных» фильмов, незаметным. Пару недель его показывали в центральных кинотеатрах «Аврора», «Колизей» и «Октябрь», затем фильм волной покатился в маленькие окраинные кинотеатрики и еще пару месяцев шел вторым экраном, и один раз по телевизору, в неудачное дневное время. И на этом все. Несколько месяцев Машу узнавали на улицах, но почему-то никто не кричал про то, что вот она, та самая гениальная артистка, а просто всматривались, пытаясь вспомнить, где им встречалось это вытянутое личико с пухлыми щечками и большим ртом. И как правило, не вспоминали.