Елена Колина - Питерская принцесса

– Кстати, Марципаныч... ты опять не удержался, присочинил... Эх ты, гражданин Соврамши... – прошептал Маше Костя.

– Что соврамши? – невинно переспросила Маша.

– Роль-то твоя не главная, а вторая, врушка ты заморская...

Зина с Аллочкой еще немного поговорили во дворе, возле машины Любинских.

– Может, мы вас подвезем? – предложил Боба.

– Бобе с мамой и Аллочке с Наташей не поместиться сзади, – с сожалением ответил Володя, подчеркивая ироническим жестом габариты жены. – А Гарик может только на переднем сиденье...

С переднего сиденья нетерпеливо махнул Гарик, и, еще раз расцеловавшись с Наташей и Аллочкой, Зина наконец забралась на заднее сиденье, потеснив старшего сына.

– Мама, сколько можно тебе говорить, – зашипела Наташа, помахав Любинским и все еще сохраняя на лице застенчивую улыбку. – Вечно ты про свой «Наполеон». И кому интересно, что ты снесла вазочку в комиссионный... и зачем ты взяла деньги? Неужели мы бы не обошлись? Разве тебе хочется быть всегда обязанной...

– А мальчики оба в Машку влюблены, – обратилась к Юрию Сергеевичу Аня, уже переодевшаяся в халат и домашнее хмурое выражение лица.

– Что, и Гарик? Ты не ошибаешься? Впрочем, кому понимать в любви, как не тебе...

Нина, самая детская, самая родная Машина подруга, жила в коммуналке этажом ниже. Маша забегала к ней по дороге из школы или хотя бы на минутку перед сном. Аркадия Васильевна, Нинина мама, участковый врач из соседней поликлиники на Кировском, лечила Машу.

«Я знаю Машино горло как свои четыре пальца», – говорила она. Никто не знал, почему четыре. Наверное, кое-что в Машином горле ей все-таки не было окончательно ясно.

Нининого отца Маша помнила лишь приблизительно, ненамного хуже, чем сама Нина. Он, как выражалась баба Сима, «был да сплыл». Сплыл он лет десять назад и, видимо, был совсем уж необязательным элементом в их жизни, потому что никакими драматическими событиями его уход не сопровождался, Аркадия Васильевна с Ниной никогда о нем не вспоминали и жили душа в душу. Дома у них, в тридцатиметровой комнате с эркером, было всегда тепло и влажно.

Аркадия Васильевна всегда стирала постельное белье. Не часто, а именно всегда находилась в процессе стирки, сушки, глажки. Ежедневно она меняла себе и Нине простыни и наволочки, через день пододеяльники. «Так положено, я как медицинский работник, точно знаю», – уверяла она соседей. Соседи не захотели постоянно пробираться меж развешенных простыней на кухне и в ванной, поэтому белоснежные пододеяльники, простыни и наволочки стали постоянным элементом обстановки, как диван или стол. Белье всегда висело в комнате, распространяя вокруг тепловатый запах стирки, влажность и распаренность.

К себе Аркадия Васильевна, участковый терапевт, полная и всегда немного встрепанная, была странно небрежна – то у нее комбинация из-под юбки торчала, то перекрученный чулок пяткой вылезал из туфли.

В переносном смысле в Нининой семье тоже было тепло и влажно. Между Ниной и матерью было что-то непомерно интимное. Они как будто всегда сидели под одеялом в темноте и шептались. Разговаривала с дочерью Аркадия Васильевна очень нежно и со всхлипом, старалась прижать к себе, погладить. И Машу, кстати, тоже голубила – ласково проводила пальцем по спине, пересчитывая каждый позвонок, волосы укладывала то так, то эдак. Маше, выросшей в строгой сдержанности Бабушкиного дома, казалось, что рядом с Ниной и Аркадией Васильевной ее омывает такой сильный любовный поток, что ей можно все: плакать и хохотать, кусаться и кататься по полу – Аркадия Васильевна все равно останется теплой, толстой и нежной.

Прозвище Свининка необыкновенно подходило по-детски полноватой розовощекой Нине. Родись Нина в стране, где была бы в ходу реклама, она, без сомнения, сделала бы хорошую карьеру, с искренней, а не актерской радостью восхваляя что угодно, от пылесоса до бульона. Нина все делала вкусно, с наслаждением, как в рекламном ролике, – лучась от удовольствия, ела, счастливо мыла плиту и стирала белье, радостно резала овощи в суп, поглаживая пухлыми пальчиками каждую картофелину.