Платон Беседин - Дети декабря

– Простите, но я сейчас без денег…

– Так чего лезешь?! – ещё больше морщится продавщица и захлопывает окошко.

Её безапелляционность обездвиживает, и я стою в растерянности, зная, что все мои просьбы разобьются о красную стену одутловатого лица и принесут его носительнице суррогат удовольствия, расфасованный по бутылкам, где на этикетках – моя жалкая, растерянная физиономия. Но надо пытаться, и я, постучавшись, дождавшись реакции, бросаюсь в блицкриг:

– Можете взять что-то, – запинаюсь, – ценное, но всего пять минут позвонить…

– Слушай, отвали, а?!

Продавщица повторно захлопывает окошко. Дикость!

Ночь, автовокзал, ларёк. Молодой мужчина, загуляв, просадил деньги, посадил телефон и теперь переживает… за что? Тут мысль моя сбивается, тонет в пахнущих мазутом водах Южной бухты, и плавающие на маслянистой поверхности пакеты, эти мёртвые полиэтиленовые медузы, кажутся надгробиями.

Ну, без денег, ну, без связи, но ведь не мальчик уже – штанишки коротки, рубашечка помята, – да и вокруг не глухая, закупоренная безвыходностью ночь. Идти до дома минут пятьдесят, час, не больше. Так откуда это дурное волнение, откуда эта бестолковая суета?

Есть нечто паническое внутри – щемящее, бодающее, нарушающее целостность всей системы. Оттого бередит въедливая необходимость позвонить, сообщить, что всё хорошо; всё хорошо, слышите? А хамоватая тётка с поношенным лицом утверждается за мой счёт и не помогает в том, в чём любой человек, в общем-то, помогать обязан.

Разъярённый, я несколько раз бью по стене ларька, привыкшего, наверное, к подобным истерикам.

– Эй, ты, эй, открой! – кричу я, уверенный в праведности своего гнева.

Но распахивается не окошко, а дверь. Оттуда вываливается мужик в кепке Chicago Bulls. Лицо у него какого-то лилового, словно головка члена, цвета. Настроен мужик беспощадно.

– Тебе, сука, неясно сказано? А ну проваливай нах!

– Слушайте, мне просто надо зарядить телефон!

– По-хорошему не понимаешь, да? – мужик выходит из ларька, в левой руке у него монтировка, обмотанная тёмным скотчем. – А ну, нах!

Он замахивается скорее для вида – во всяком случае, так хочется думать, – но и этого достаточно: я делаю пару шагов назад, а потом уже быстрее – прочь от ларька.

– Суки! – мой нелепый, почти детский выкрик. Мужик реагирует довольной ухмылкой. Тоже мне герой.

«Ничего, хрен с ним! Прорвёмся!» – раззадориваю я себя на Днепровском мосту. И проносящиеся мимо машины, одна за другой, по частичке захватывают мой негатив с собой.

Днепровский мост, помню, открывал Виктор Янукович, одетый в светлый летний костюм, так контрастировавший с его лицом цвета разбавленного молоком чифира. Я присутствовал как журналист, разглядывал украинского президента и удивлялся, пару раз вслух, почему такие люди, как Проффесор [56], управляют сорокапятимиллионным государством. Но, возвращаясь домой, меж разрисованных стен, пищащих груд мусора и червивого гнилозубья пней понял, что в этом есть закономерность.

Ниже моста, по случаю стройки, облагородили заброшенный привокзальный сквер: положили плитку, сделали пару скамеек, воткнули по центру ель. «А судя по смете, – ёрничал мой лысоватый знакомый Ватутин из горадминистрации, – там целый ботанический сад разбили…»

– А! На! Да! – вдруг доносится крик.

На остановке у железнодорожного вокзала пять или шесть пацанов в кожаных куртках – этим ребятам дать бы ещё рогатые шлемы, и полный привет Энтони Бёрджессу – бьют пивные бутылки о мыски массивных ботинок-гадов. За осколочным досугом, потягивая тонкую сигарету, наблюдает ядовитая блондинка, похожая на рыбину, забытую в морозильной камере. На ней – форменный синий фартук в мелкий белый горох. Судя по нему, блондинка работает в круглосуточном буфете, с фасада которого улыбается губастая, с чертяками секса в глазах девица. На плакате – она, а в реальности – блондинка-рыбина. Неудивительно, что в буфете пусто. И, глядя на гормонально-алкогольное воодушевление подростков, так контрастирующее с мёрзлым равнодушием продавщицы, я отбрасываю мысль о просьбе тонкой зарядки для Nokia как угрожающую жизни.

Спешу перейти на другую сторону дороги, бреду вдоль зданий бывшего севастопольского хладокомбината. На стене одного из них ещё сохранился – правда, уже порядком выбеленный дождём и солнцем, – рекламный щит, изображающий мороженое в вафельном стаканчике. «Сливочное», так оно называлось, а было ещё «Шоколадное» – всего два вида, но стоили они сотни тех, что продают сейчас. Севастопольское мороженое, как и пиво, хвалили едва ли не все, кто приезжал к нам, в черноморский город-герой.