Платон Беседин - Дети декабря

– Во мне ожило святое чувство – чувство Родины, этот Внутренний Крым, – сказал мне один знакомый писатель, когда мы прогуливались по Историческому бульвару, спускаясь от Панорамы к полуразвалившейся стене Цоя, где ещё собирался десяток недобитых фанатов «Кино», – и его нельзя потерять сейчас, понимаешь?

Я кивнул:

– Главное – чтобы новая старая власть услышала, почувствовала это…

Знакомый писатель, из-за чёрных кустистых бровей и сытого, полного лица похожий на молодого Брежнева, горячо согласился. А сиплый, картавый голос под аккомпанемент расстроенной гитары затянул: «Следи за собой, будь осторожен…»

С того праздничного концерта прошло ровно полгода. Кто-то уехал из Севастополя ещё до или сразу после референдума, кто-то разочаровался и покинул город спустя несколько месяцев. «У меня отняли родину, аннексировали её», – заходилась после пары алкогольных «Мохито» знакомая с улыбкой под Сашу Грей. Мы сидели в приморской кафешке на Парке Победы, смуглый парень у входа румянил шашлык. Через неделю знакомая уехала, но почему-то не в Украину, а в Москву.

Так растерялся ли, растрепался ли наш Внутренний Крым? Сожрала ли его, затюкала ли адова кухня роста цен, ужесточения законов и транспортно-логистических бед? Проглотил ли его лукавый Левиафан ванильных, приторных обещаний? Затёрла ли его та же, что и при Украине – да что там, не меняющаяся со времён Грибоедова, – банда казённых морд? Не знаю. Поезд обещаний идёт, тормозит, разваливается, превращаясь в ржавый остов. Пройдёт время, и его подлатают, подкрасят, пустят по дьявольским рельсам вновь.

Но тогда, в марте, в крымских сердцах звучала песнь победителей. Я знаю точно. И не нужно продираться сквозь горы мусора, дабы понять это. Хотя он повсюду – развалился, точно бухой курортник на пляже.

Вот и сейчас передо мной (половина спуска пройдена) виднеются подсвеченная бледно-зелёная адмиралтейская башня с российским флагом и краснеющая аллергическими светодиодными точками вывеска стрип-бара «Сердцеедки» – брошенный на асфальт, чернеет огромный пакет, в таких гангстеры из кино перевозят трупы.

– Эти люди никогда не будут жить хорошо, – говорил мой дед, – ибо свиньи!

Тогда, в детстве, казалось, что он возводит напраслину, но со временем окружающие старательно убеждали меня в его правоте.

Но, приближаясь, чёрная масса уже не кажется пакетом. Всматриваясь, я всё больше паникую, думаю, что передо мной человек.

Шаг замедляется, на смену воодушевлению приходит страх. Он формируется где-то в районе солнечного сплетения и постепенно заполняет всю грудную клетку, сбивает дыхание, и что-то тяжёлое, невидимое усаживается на плечи.

Да, передо мной человек. Спящий, живой, мёртвый или пьяный?

Первой мыслью – трусливое желание перейти на другую сторону дороги, но там лишь скала, поросшая колючим кустарником, переходящая в забор, сложенный из белых инкерманских камней. Лестница, поднимающаяся к библиотеке Толстого, – чуть дальше. Дойти до неё можно лишь по той стороне, где лежит бездвижный человек. Поворачиваю назад, думая вернуться, но эта идея видится уж совсем малахольно-позорной.

Вновь смотрю на лежащего человека, мысли потихоньку утрясаются, остывают. И вот я уже корю себя за трусость, вызванную то ли резкой переменой чувств, то ли ночной атмосферой, то ли (этот вариант наименее приятен) внутренней конституцией. «Впереди – человек! Ему плохо! А я хочу сбежать?! Чмо, трус!» – подгоняю себя оскорблениями, но шаги мои всё равно как у дебютирующего эквилибриста.

– Эй, вы! Эй! – кричу я лежащему, но он, конечно, не отвечает. А в голове у меня мешанина из ужастиков: кишки, демоны, кровь.

Через силу, но приближаюсь. Человек, скелетоподобный мужик, лежит ногами к дороге, упершись головой в бетонный парапет, под ним растеклась лужа крови. Вздрагиваю. Рука автоматически тянется к телефону – вызвать «скорую» или полицию; не сразу вспоминаю, что батарея разряжена, не дозвониться. В этот миг на спуске вспыхивают фары.

Кидаюсь к дороге, что-то кричу. Горящие фары приближаются. Машина, чёрный БМВ, притормаживает. В полуоткрытом окне я вижу осклабившуюся физиономию человека-сфинкса из Ялты. Замираю. Взгляд его – пустой, безжизненный, немигающий – вперён в меня. Не разобрать ни выражения, ни цвета глаз; они – два колодца в туманной мгле, без дна, без края, так чертовски контрастирующие с плотоядным оскалом. Я, парализованный, соображаю, разве такое возможно? Но БМВ уже несётся вниз, салютуя алыми маячками задних фар. Хотя, собственно, почему бы и нет? Ведь человек-сфинкс мог, выйдя в Инкермане, пересесть на авто и приехать сюда. Но для чего? И это демоническое выражение лица, какого не бывает у человека, бррр! Почему он не откликнулся, не вышел? Или всё это мне лишь привиделось?