Платон Беседин - Дети декабря

Лучше думать так, а пока осмотреть лежащего мужика. Ему ведь наверняка нужна помощь.

Осматриваю со смесью брезгливости и опаски. Мужик до унесения ветром худ; скуластый, носатый, с выдающимися надбровными дугами – весь костлявый и острый. Голова словно приколота к тонкой птичьей шее, волосёнки на морщинистой пергаментной коже – через один. Расстёгнутые пиджак и рубашка – донельзя старомодные, какие обычно хранят в деревнях сначала на праздник, затем на похороны, а в итоге они так и остаются висеть в скрипучих шкафах, – обнажают грудь с деревянным крестиком на тёмной верёвочке.

Его можно бы принять за высохшую мумию, этого мужика, если бы не лужа крови под головой.

– Твою мать! – выдыхаю я, с олигофреническим опозданием догадываясь, что мужик-мумия может быть мёртв. – Твою мать! Твою мать! – повторяю я, не знаю уж сколько раз. И в этом, наверное, есть что-то киношное. – Эй, эй! – зову я мужика, но касаться, пусть и носком ботинка, то ли брезгую, то ли боюсь. Не трогать смерть, чтобы не заразиться ею.

Так всё же покойник? Или просто бухой в отключке? Но когда я встречал бухих, спящих на траве или скамейке, они храпели, шевелились – подавали, как говорят в криминальных хрониках, признаки жизни, а тут – абсолютная стылость.

Проедь машина, пройди человек – ну, пожалуйста! Чтобы не было так страшно, чтобы не быть одному. Но я – тет-а-тет с мумией, и фоном – ночной Севастополь. Поднимись чуть выше, на площадь Суворова, или спустись ниже, к вокзалам – там будет жизнь, но здесь всё покойно, заброшенно, одиноко. Не знаю, который час – наверное, за полночь; зачался новый день, – но даже в это позднее время здесь должны проезжать машины. Почему их нет, почему?

И что делать в подобных случаях? Вызвать полицию, «скорую»? Сбежать? Оба варианта – отбросить. В первом случае не даст севший телефон, во втором – голосящая совесть. Значит, надо проверить – жив ли иссушенный человек. Как там правильно – приложить руку к шейной артерии? Ага, знать бы куда! Пощупать пульс на руке? Это уже правдоподобнее. А если труп и на нём мои отпечатки пальцев? Что потом докажешь российским ментам? Лучше ли они украинских? Вряд ли.

Дыхание! Живой человек дышит! Вот это уже лучше! Вот это уже толково! Почему не сообразил сразу? Твою мать! Твою мать!

Склоняюсь над мужиком. Дыхания, которое так хотелось услышать, вроде бы нет. Мёртв? За спиной проносится машина. Надо вызывать полицию.

Когда я учился в младших классах, то много читал «детские детективы» – была такая чудная серия, где выходили книги Энид Блайтон, «Альфред Хичкок и три сыщика», истории о Нэнси Дрю и Братьях Харди. Я и сам воображал преступления, дабы распутывать их. Одна история сохранилась в памяти особенно ясно.

Я возвращался из школы, класс третий, наверное, на ходу листая «Тайну шепчущей мумии», её собирались разгадать толстяк Юпитер Джонс, здоровяк Питер Креншоу и некий Боб (уже не помню ни его фамилии, ни описания, но значился он как архивариус). В арке у подъезда я наткнулся на кровавый след. Он вёл к лифту, обрывался у раздвижных дверей. Мне было девять, я, распалённый чтением, представлял себя юным сыщиком и впервые видел нечто похожее на последствия реального преступления. Возможность настоящего дела, а не сомнительных фантазий во время шатаний по пустырям и свалкам, засияла передо мной. Я пошёл по кровавому следу.

Он петлял через соседние дворы, густо засаженные деревьями софоры, – в знойное июльское пекло здесь спасались под тенью мамаши с колясками, а засушливой осенью, переругиваясь и кряхтя, собирали плоды, дабы настаивать их на спирту, пенсионеры, – и кончался у гастронома «Ахтиар». Чуть ниже, в подвальчике, открыли пивную, и мне, как матёрому сыщику, казалось, что кровавый след должен обрываться именно там – пьяная драка, разборка, нож; кто-то не сдержался, кто-то не рассчитал, – но нет: последние капли алели у боковой витрины. Я покрутился вокруг, надеясь что-нибудь выведать, уяснить, но в гастрономе мельтешили люди, а дома ждала бабушка, нервничавшая, когда я опаздывал из школы более чем на полчаса. Пришлось возвращаться.

Вечером я узнал, что нашего соседа, «непутёвого Витьку», подрезали. Он попал в реанимацию. А уже следующим утром я рапортовал его жене о вчерашнем расследовании. Она, всегда ходившая в аккуратном платочке, слушала меня, ликовавшего, гордого, а вечером нас с мамой, возвращавшихся домой, на подходе перехватила испуганная бабушка: «Там милиционер пришёл, внука спрашивает! Говорит, знает он, кто Витьку зарезал…»