Китлинский - Клан – моё государство.

Он был в курсе клановых дел, но вышел из клана, уехав учиться без разрешения, навсегда был лишён прописки, хотя в молодости подавал немало надежд. Старший же, Игорь, был единственный, кто имел боевые ордена и медали. Пятнадцатилетним, осенью сорок первого года, Игорь убежал на фронт, где от рядового прошёл путь до капитана, закончив в сорок пятом в войне с Японией командиром штурмовой отдельной бригады. Потом четыре года Игорь работал в московском уголовном розыске в отделе по борьбе с бандитизмом, и, получив в одной из операций тяжелое ранение, был списан. Вернулся домой, женился, и теперь выполнял самую гнилую работу: командовал контрразведкой "семьи", а официально был начальником местного лесхоза.

Когда Сашка и Владимир вышли из парной, в предбаннике, где на столе стояла снедь и выпивка, между отцом и Павлом вовсю шёл спор.

– Отец,- напирал Павел,- я не против по сути, но против в тактике. Правда и то, что ты говоришь. И что безмозглые сидят в "Цветмете", верно, и что в Совмине и даже в ЦК тупых много, согласен. Законы тоже дерьмовые, про инструкции уже молчу, сам получаю эти бумаги, читаю и диву даюсь, не психи ли писали.

– Полоумные писали. Недоделанные,- буркнул отец.

– Пусть так. Хрен с ними,- горячился Павел.

– Да с ними-то…,- ругнулся отец,- их же, эти писульки, исполнять надо. И ты, будь хоть тысячу раз более честным и умным, делаешь, как велят они, бумажкой этой, и тем, что всё беспрекословно от пункта до пункта делаешь, в полоумии с ними равняешься. Ибо ты – смерд. И в идее, и в вере, и в жизни плотской. Завтра какой-нибудь мудак черкнет на белом листке: "Каждому члену партии обязательно иметь две жены и одну наложницу". И будешь, хошь не хошь, выполнять. Это я не к обиде, что ты холост, так, чтобы к прошлой ссоре не вертаться, к слову пришлось.

– Ой, батя. Тяжело с тобой спорить. И ты понять меня не хочешь.

– Так ты объясняй толково, без витиеватостей, без словоблудия,- отец налил водки Володе в стакан, а Сане подал кружку с морсом,- давайте по маленькой дёрните.

– Я же к чему веду. Вот смотри, что выходит. Ты и прав вроде во всём, и в то же время не прав. То, что нынешняя власть не чиста, спора нет. Но и вы в своей правде не чисты,- Павел не отступал, был упрям от рождения.

– Это почему?- отец вытер полотенцем пот.

– Пример. Погибли два пограничника. Молодые ребята, у них же ни к власти, ни к вам претензий не было. Приняли смерть, чтобы ваша правда не обнаружилась. Какая же она правда, если за неё двое невинных легли?- Павел смотрел самодовольно.

– А тут я с тобой спорить не стану. Действительно, они жертвы. Что ж. Но не думаю, что у них, у этих ребяток, к нынешней власти не было ничего. Нет в этой стране семьи, которая не пострадала бы от неё. Косвенно и они. Согласен?- Павел кивнул.- Они границу защищали? От кого? От врагов. Вопрос. Каких? Тех, которых власть эта захотела себе иметь. Но больше всего они защищали саму власть. И гниленькую идею, которую власть эта народам, живущим в этой стране, проповедует. И больше для того, чтоб народ, который на них горбатится, настоящей правды не узнал и не смог бы, узнав её, из страны убежать. И то, что ребятам этим выбирать не пришлось, попали туда, куда послали вы, коммунисты, это тоже истина. Вы в их смерти виноваты больше, причём все: и те, что в ЦК, и простые на местах. Родину надо защищать – это святое – от любого врага, но извне. Однако, Родину, государство, тем более власть, смешивать воедино не надо. Это разные вещи. Но ведь извращают этот святой долг перед отечеством. И за что? Лишь за то, чтобы все поголовно верили в бредовую идею. Значит, ребят этих послали защищать не извне, а наоборот, наглухо закупоривая народ с помощью лозунга о святости защиты. Жизнь, она у каждого, конечно, одна. То, что они погибли безвинно – всем нам камень на сердце. Но власти позор. Хотя бы уже за то, что ни у одного из мало-мальски приличных начальников сын не попадает служить в погранвойска, то бишь туда, где есть риск погибнуть. А то, что ты назвал "нашей" правдой, правдой вообще не является в этом конкретном примере. Чушь это собачья.

– Вот ты, батя, опять перекручиваешь. Меня винишь, а сам не блюдешь.

– Что блюсти? Или я тебе неправду хоть единым словом сказал?

– Батя! Ну не о том я речь веду.

– Да понял я, о чём ты мне гнешь час уж почти. Это ты понять не можешь своей головой, что доказать хочешь. И не потому, что объяснить не способен, а потому, что исходные данные у тебя липовые, хотя тебе кажется, что они верны, более того, кажутся они тебе реальностью.