Китлинский - Клан – моё государство.

– Спросил я его про общественные формации,- начал Сашка свой рассказ.

– Во? Видал. Слова какие знает,- подначил Павла отец.

– Ну, ну. Он что?- наворачивая кусок мяса, хохотнул Павел.

– Не нукай. Не впряг. Счас так утру, уши свои сжуёшь,- Сашка тоже умел подмять.- Он и говорит: "Сколько тебе лет?" Я ему назвал. Он: "Сколько через двадцать будет?" Я прибавляю, отвечаю. Он: "Счёт, вижу, знаешь". Ясное дело, знаю. Он: "А зачем?" Время ведь. Он: "А память твоя, что есть?" Информация о моём прошлом. Он: "Времени?" Да, времени, так выходит. Он: "Где это у тебя сидит?" В голове. Он: "Умрёшь, где будет?" Нигде. Испарится. Он: "Молодец. Память, что, у каждого своя?" Да. Он: "Можно твою, мою, и всех людей память в одну связать? Обобщить?" Нет. Нельзя. Он: "Умница. Вот ты и ответил на свой вопрос".

– Мудрейший старик,- констатировал отец.

– Так-то оно так,- дожевывая, сказал Павел,- только суть отсутствует.

– Дальше – проще,- тут Сашка улыбнулся, подмигивая отцу,- я ему: поясните мол, почтеннейший. А он двинул: "Вот, сынок, что выходит. Познаём мы окружающий нас мир во времени. Реальном для каждого из нас. В мире разумной материи это важно. Ибо в науке познания её, чтобы дальше продвинуться, нужны ученики. Умер учитель, есть книги, по которым выучатся способные и продолжат начатое кем-то. Лучше, когда есть школа. Для одного человека не хватит времени на этот путь. И для группы, живущей в одно время, если их объединить, тоже задача непосильная, будь они лучшие в мире разумники. Кто-то наметил теорию, кто-то её проверит потом. Лучше не на практике. Ибо отношения между людьми, группами людей, в книге описать можно как факт в историческом прошлом. Вносить в книгу своё видение фактов – философия. А одни и те же факты каждый видит своей собственной памятью, присущей только ему, а научить всех одинаково помнить и думать – есть идея извечная. Сделать же так нельзя. Это чуждо природе. Человеческой. Людской. Мы все разные. Даже близнецы и те разные в душах своих, хоть у них много общего. Значит, желание тех, кто пишет об одной идее для всех людей, неосуществимо, даже если ты хорошо и грамотно всё изложил на бумаге, ведь каждый, прочитав это, увидит всё в только ему присущем свете. Вот и получается, что философия, мысль одного человека в переложении на всех нас, выеденного яйца не стоит. Тем более об отношениях в людском племени".

– Жуткий старик. Его послушать, так вообще читать не надо,- Павел налил водку себе и Владимиру, минуя стопку отца.

– И об этом я его спросил. Он говорит мне: "Наоборот. Надо читать, но как литературу, чтобы найти свой личный критерий понимания, свою точку опоры и научиться владеть своим разумом, постигая это на примере других, их опыта мышления. Но не более. Не признавая ничего за чистую монету. Возьмёшь? Будет вера. Возьмут несколько. Религия. Или ещё, что хуже, идея". Так мне сказал почтеннейший.

– Вот, Павел,- вставая, молвил отец,- от горшка два вершка, а знает истину. А ты правду общую вздумал мне доказать. Да будь она, ну хоть на йоту, разве ж мы против неё? Ан нет. У каждого своя. И, хоть ты тресни, под общий знаменатель не лезет. Чертовка.

– Курва,- чуть захмелев, брякнул Владимир.

– Цыц,- батя нахмурился,- всё на сегодня. Вижу, переборщили. Айда спать. Завтра к Серёге с утра, дом ладить. Чтоб все, как штык. Черти полосатые.

С этими словами, он вышел из бани, впустив клубы холодного воздуха, покатившиеся барашками-завитками над полом, от чего все трое братьев, сидевших на лавках голышом, задрали ноги, а Сашка, сидевший ближе всех к дверям мойки, отворил их, прикрывшись.

– И то верно, надо идти,- Владимир зевнул,- спать хочу, как медведь. Одеваемся, брательнички.

На зимовье, где Сашка обосновался жить, было спокойно. Размеренно, тихо текла его, Сашкина, и старого промысловика Степаныча струйка бытия. Старик, выйдя на пенсию, поселился в слаженном "семьёй" доме на отшибе, вёл своё хозяйство, занимался в меру сил промыслом и сбором в тайге её даров. Места эти были не глухие, но находились в стороне от тех, где часто бывали поселковые жители. Через эту заимку шёл транспортный канал по металлу на запад, обратно – связной. Старик встречал пешеходку, кормил, парил в баньке. Он был при деле. Сашка же к нему напросился специально. Степаныч был от природы молчалив, разговора больше пяти слов не выносил. Его напарник умер весной, вдруг присев на завалинке погреться на солнышке. Врач, осмотревший его, сказал, что остановилось сердце. Здесь же ему и сладили последний в этом мире приют. Проводили в последний путь общиной. Могила была у тропы, и каждый приходивший её миновать не мог, коротко останавливаясь, снимал с головы шапку или просто стоял, отдавая долг памяти. Степаныч же, оставшись один, выбирал себе компаньона. Будучи по характеру неуживчивым, тяжело сходившимся с людьми, он выжидал. Сашка знал, что Степаныч зимует один, отказался от предложенных "семьёй" кандидатур, пришёл и напросился. Степаныч лишь кивнул: хорошо, мол, согласен, живи. Неразговорчивость старика была нужна Сашке, как воздух, и Сашка не пожалел о прожитой у Степаныча зиме. Днём, когда солнце на короткий период всходило, Сашка быстро делал ту часть хозяйских дел, которую ему определил Степаныч, и всё остальное время читал, писал, расшифровывал книги Кана. Старик ему не мешал, он вообще был какой-то тихий, незаметный, бесшумный, несуетливый.