Китлинский - Клан – моё государство.

– Правда – всегда правда,- обиделся Павел.

– Вот чудак-человек. Я ж разве сказал, что нет!

– Не сказал, но и не подтвердил.

– А ты в отдел ЦК по идеологии запрос пошли. Тебе, бестолковому, объяснят,- отец рассмеялся.

– Причём здесь это?- Павел насупился.

– Притом, милай ты мой, что не правду ты ищешь и защищаешь и, вывернув, доказать хочешь. Сколько тысячелетий мир её, горькую, познать тужится? Да не даётся она. Где только её не искали. И в вере, и в идеях всяких, чего только не придумывали, чтобы её, окаянную, постичь. А нынешняя, та, что у нас: "Свобода, равенство, братство?" Так ты же историк. Её уже пытались воплотить и не раз, да к тому же на всех почти континентах. И что? Кончилось везде одинаково. Войной и кровью. Это факт?

– Нет, отец, ты опять не про то.

– Про то, про то. Тебе снится, что не про то. Или хочется, чтобы снилось. Вашему брату, коммунисту, вообще всё в идиллическом свете рисуется. Утописты вы все. Поголовно. Мечтатели.

– Но есть законы развития общества. Их ведь отрицать не в силах даже ты.

– А вот этого не надо,- прервал его отец,- знаю, в этом ты голова. Это будешь в школе ученикам читать. Мне, пардон, не надо. Этим я сыт под завязку. Срать я хотел на то, что Карлу Марксу приснилось, при любой схеме развития: хоть спирально, хоть прямолинейно, хоть боком-раком.

– Вот видишь, ты даже выслушать не хочешь.

– Что слушать? О чём?- отец смахнул со стола крошки,- давай, поведай, коль грамотный.

– С каждым тысячелетием, столетием, даже поколением, общество приобретает определённую черту, невидимую, подсознательную, более высокую, чем прежде…,- Павел замолчал, подыскивая нужное слово, но отец ему не дал договорить.

– Да ни черта оно не приобретает. Небылиц ты мне не рассказывай. Я всю эту ахинею, в отличие от тебя, в подлинниках читал, от корки до корки, а потом на своей шкуре прочувствовал не раз. Приобрести можно всё: деньги, власть, имущество, знания, наконец, но индивидуально или в купе с подельниками. Коль задаться целью такой. Но нельзя приобрести то, что отсутствует. Неужто ты, с твоим-то умом, до сих пор не понял, что то, что у нас зовётся советской общностью – блеф, бред больного параноика. Какая общность? Чего? Кого? Советского народа? Ты в своём ли уме, Павел? Стыдить тебя не хочу при Сашуньке. Он хоть и мал годочками, и то знает, что общество состоит из разных людей, а, значит, оно не однородно, разное оно. Есть высшее, то, что сидит в Политбюро и ЦК, Минфине, Госплане и так далее. Есть среднее, то есть уровень директорскоитээровского ранга. Есть низшее, мастера и передовые рабочие. И есть рабское, где все остальные. Даже не рабское, а рабоче-холопское. И эпитет "советское" не увязывает их в структуру, в ту, в которой ты подразумеваешь себе общественную формацию. И это не только в нашей стране так. Это везде. Оглянись вокруг. Только у них, капиталистических, с более человеческим лицом. Всего-то.

– Отец, ты не прав,- Павел взял бутылку, стал разливать.

– Тысячу раз прав. Не корми нас ерундой. Едено. Сашунька, ты о чём в Тибете со старцем одним гутарил, помнишь? В Хотте?- обратился отец к Сашке.

– Помню.

– Давай, поведай,- попросил отец.

– Бать. Да мало ли чего монах расскажет,- Павел замотал своей гривой, – мальцу.

– Не монах. И в монастыре не состоявший, а то, что при общине живёт, так это не запрещено. Он всё знает. Других таких нет. Ему уж годов под двести,- отец кивнул Сашке, подмигивая.

– Это-то, батя, ты загнул,- вступил в разговор Владимир, он, как и Сашка, в споре участия не принимал, слушал.- Видел я его тоже. Возраст огромный, но не двести.

– Хватанул. Беру обратно,- заулыбался отец,- но за сто с гаком, ручаюсь.

– Ныне уж, коль жив ещё, сто тридцать шесть будет,- сказал Сашка. Он был рад, что батя втянул его в спор, хотелось с Павлом потявкаться.

– Да он уж не помнит, наверное, когда и где родился,- выразил сомнение в памяти старика Павел.

– Помнит, помнит. Многие сомневались в этом. Проверяли не раз. Подтвердилось полностью. Сашунька, ты шельма. И откуда в тебе память такая, а? Старец этот в год смерти Александра Сергеевича Пушкина родился, я счел и вспомнил. Ну, шельма!- отец ласково потрепал Сашку по голове,- говори.

– А что говорить?- заупрямился Сашка.

– Ты же с ним о больших материях судачил, всё про общество выспрашивал,- батя опять подмигнул. Ему явно надоело спорить с Павлом, поэтому он перекладывал спор на Сашку. Ибо доказывать что-либо ослу – напраслина; ведя с Павлом бессмысленную дискуссию, он устал.