Китлинский - Клан – моё государство 3.

– Вот, Толя,- вернувшийся Воробьёв, протянул исписанные мелким почерком листы.- Тут есть всё. Маршрут следования, явка, какой примерно груз. За точность адресов явок я головой ручаюсь, а вот за груз не могу. Он мне так примелькался за тринадцать лет, что, возможно, я где-то и повторился.

– Годится,- Скоблев открыл кейс, достал оттуда пачку долларов и протянул Воробьёву. Листы положил в кейс, не просматривая.- Десять тысяч тебе даю долларов. Как менять учить не надо?

– Ну, ты, клещ,- ответил Воробьёв.- Ещё этому меня научи, молокосос.

– Это не всё,- Скоблев захлопнул кейс и поставил его на пол между ног.- Я к тебе загляну, чтобы кое-что уточнить. Назначаю тебе пенсию. Сколько ты хочешь в месяц?

– Открываешь мне счёт?

– Да, Дормидонтович, но в разумных пределах.

– Носить сам станешь?

– Нет.

– Тогда пятьсот в месяц определимся пока. Большую сумму мне не осилить. Потребностей нет.

– Через трое суток я приду. "Зингер" купить или сам справишь?

– Купи, Толя. Слово я дал. Тяжёлый он, небось.

– С программным управлением брать?

– Лучший купи. Она девка умная, разберётся, что и как.

– Я тебе оставлю сигнальное устройство,- сказал Скоблев.

– Давай,- после раздумья ответил Воробьёв.

– Вот,- Скоблев передал ему маленькую чёрную коробочку.- Если что, нажимаешь на кнопку и можешь выкинуть. Мои тебя и без неё найдут.

– Крепчает техника. Ты что, теперь мне "хвост" пришьёшь?

– За жизнь свою не опасайся, прикроем твою задницу. Ну, а козла швейцара уберём на пенсию. У него выслуги достаточно, пусть внуков нянчит, нечего тут сутками сидеть.

– Скажи мне, Толя, ты сам или с кем-то?

– Я вольный, Дормидонтович. "Крыши" у меня нет, свою строю. С клопами этими в одной банке сидеть не хочу.

– Понял. Давай ещё по маленькой на посошок. Налей,- опрокинув в рот стопку, Воробьёв продолжил:- Ты мне старость предсмертную мою финансируешь и я тебе всё, что есть, соберу. К чему оно мне в могиле, а тебе, авось, и добрую службу сослужит. Или твоим разумникам. Возьмешь?

– Кто же откажется. Много у тебя?

– Малость есть.

– Готовь. Не спеши и в кучу не сваливай.

– Ладно, не учи,- Воробьёв рассмеялся.- Тогда сладь мне место на Ваганьково. Было у меня там, но суки продали, а жаловаться теперь на них кому станешь.

– Головы им отверну. Обещаю.

– Тогда иди,- Воробьёв поднялся.- Мне сон дневной надобен, а то ноги не выдерживают и глаза начинают слезиться.

– Ушёл. Да, рецепт настойки мне напиши. Дверь захлопну.

– Хорошо,- Воробьёв не оборачиваясь, двинулся в спальню.

Давыдович обул свои ботинки и вышел, аккуратно прикрыв дверь так, чтобы щёлкнул замок.

В домике между Панфутием и Борисовичем разгорелся спор. Выясняли, чей Сашка сын. Борисович утверждал, что Сашка сын Кана, с чем Панфутий был несогласен категорически.

– Ты, Борисович, видно, с ума сошёл,- говорил Панфутий, закусывая.- Мы из одного посёлка. И как Сашка родился, я прекрасно помню.

– Что ты можешь помнить! Ты своих детей, кто когда родился, не помнишь, а его рождение запомнил,- подкалывал Борисович.

Армейские пили и слушали их спор. Им было интересно.

– Весь посёлок неделю пьяным ходил, приборы даже остановили на прииске. Как я такую пьянку мог забыть?- упрямо гнул свою линию Панфутий.

– Вот упрямый вурдалак. Ты меня слушай. Мы с Каном в одном секторе пять годов бок о бок прожили. Санька малый ещё был, когда я стал свидетелем разговора Кана и Ло. Кан просил прислать к нему сына и, неделей спустя, появился Санька и сразу же отметился сгоревшей баней. Он поджигатель был жуткий и проказничал со страшной силой. Когда он появился на опорной базе сектора, мы мигом всё попрятали. Ворюга был такой, что чуть зевнёшь – уже нет под руками инструмента. Тащил всё подряд, что плохо лежит. Мужики в этих безобразиях его поощряли всемерно.

– Это тебе привиделось или глухой тетерев нашептал. Кто, ты мне тогда скажи, Саньке Джугда?

– Джугда Саньку усыновил после гибели Кана.

– Борисович, тебе и в самом деле клин вбило. Кто тогда Санькина мать?

– Вот этого я не знаю,- честно признался Борисович.

– Не знаю,- передразнил Панфутий.- Кан появился в наших местах через два года после рождения Саньки.

– А вот тут ты брешешь. Кан осел у нас в пятьдесят шестом году. За это я голову кладу на плаху. Даже день помню, когда он появился, 3 июля это было. Тут ты маху дал.

– Хорошо, умник. Раз он тут появился в 1956 году, тогда мать Саньки не могла быть невидимкой?