Ирина Майорова - Метромания

Он обивал пороги архитектурных ведомств и фирм, где в лучшем случае его принимал какой-нибудь ничего не смыслящий в деле храмостроительства клерк. Насмотревшись на разложенные на столе рисунки и чертежи, тот снисходительно записывал номер телефона докучного старика и обещал, если идея заинтересует руководство, непременно позвонить.

В конце девяностых число состоятельных земляков Симоняна, решивших осесть в российской столице, умножилось тысячекратно. Заказов на строительство хором ценою в несколько миллионов долларов в элитных районах Москвы и ближнего Подмосковья стало невпроворот. Грант Нерсессович с жаждавшими заполучить его в прорабы армянскими нуворишами встречался, но только затем, чтобы убедить их внести свою лепту в строительство нового храма. Кто-то обещал подумать, но потом, когда будет отстроен «домишко», кто-то искренне недоумевал:

«А зачем? Вон на Ваганьковском кладбище стоит армянская церковь. Мало, что ли?» И те, и другие старались поскорее перевести разговор на свои личные новостройки. Но Симонян от прежнего «амплуа» категорически отказывался – все силы и время уходили на хлопоты о доселе невиданном чудо-храме.

Единственную дочь Симоняна Ниночку папина дурь приводила в исступление. Подсчитывая, сколько сотен тысяч баксов потеряно на одном, другом, третьем отринутом родителем заказе, она устраивала истерики, рыдала, взывала к совести и отеческому долгу: «Ты посмотри, на чем я езжу! На десятилетнем „Форде“! А что ношу! Мне скоро на улице будет стыдно появиться!» Робкое предложение Гранта Нерсессовича немного поработать (Ниночка кое-как закончила юрфак) было воспринято с искренним негодованием. Однако настоящий скандал разгорелся, когда Симонян, отчаявшись получить ассигнования на храм, решил продать квартиру на Чистых прудах, загородный дом в Домодедове, а также антикварную посуду, статуэтки и подсвечники-канделябры, которые коллекционировала покойная супруга. Вырученных от продажи денег, по подсчетам Гранта Нерсессовича, ему должно было хватить на первоначальный этап, а там, увидев, что дело перестало быть просто прожектом, потянутся и щедрые жертвователи.

Узнав о планах отца, Ниночка превратилась в ведьму. «Милая деточка» заявила, что пойдет на все, лишь бы не дать им осуществиться. Вариантов у дочки было несколько: психиатрическая экспертиза, которая объявит папочку недееспособным; «аргументированная беседа» очередного бойфренда и его друзей («Поверь, папуля, такие, как Григ и его приятели, умеют убеждать кого угодно и в чем угодно – и ты, обещаю, подпишешь дарственную на мое имя, указав в ней все до последнего молочника Кузнецовского завода»). О третьем варианте Ниночка упомянула вскользь, оговорившись, что не хотела бы «брать грех на душу».

Особых иллюзий по поводу наличия у дочери к нему теплых чувств Симонян не питал. Ниночка сызмальства воспринимала отца как источник материальных удовольствий: нарядов, отдыха у моря, дефицитной вкуснятины. Но даже в отсутствие иллюзий варианты Ниночки стали для Гранта Нерсессовича тяжелым ударом. Он понял, что дочка, не моргнув глазом, пойдет на все, лишь бы не позволить отцу оставить ее «без средств» (двухкомнатная квартира на Покровке, на которую Грант Нерсессович не посягал, – не в счет).

Симонян подумал о самоубийстве: «Зачем жить, если единственный оставшийся на земле родной человек жаждет твоей смерти, а несбыточность мечты всей жизни видна так явственно?» Но, будучи человеком верующим, решил не уходить в мир иной с ношей страшного греха. Сложив в чемодан на колесиках рисунки, чертежи, фотографии жены и дочери, несколько пар нижнего белья, любимый свитер, немного денег (снимать со счета не стал принципиально), он покинул дом с намерением отправиться странствовать по России. В сердце Гранта Нерсессовича еще теплилась надежда, что где-нибудь его талант и его проект непременно понадобятся. Он сел в метро, доехал до «Юго-Западной», поднялся на поверхность, посмотрел на безликие коробки с загогулистыми лоджиями или немыслимых размеров козырьками над подъездами… и снова спустился в метро. Решил, что перед тем как покинет Москву, побывает на своих любимых станциях – «Кропоткинской», «Новокузнецкой», «Маяковской», на «Красных Воротах»… В середине прощальной экскурсии на «Смоленской» Симонян присел на лавочку и не заметил, как задремал. Проснулся от того, что кто-то пытался вырвать чемодан, ручку которого он крепко держал даже во сне. Вид у посягнувшего на чужое имущество мужичонки был затрапезный: грязные, прохудившиеся на коленках и в паху джинсы, серая (то ли по изначальному колору, то ли от грязи) толстовка. Несколько мгновений они тягали каждый к себе чемодан молча, пока наконец грабитель, запыхавшись, не сдался и прерывающимся голосом не спросил: