Ирина Майорова - Метромания

Рука была горячая и сухая.

– У вас высокая температура, – озабоченно сдвинул брови к переносице Макс.

– А-а-а, да, мне же лейтенант говорил, что ты доктор, – хохотнул Митрич, но тут же зашелся долгим бьющим кашлем.

Откинулся на подушку он совсем обессилевшим: бескровные губы, крупные капли пота на лбу.

– Судя по всему, у вас не бронхит, а пневмония. – Макс подошел к топчану и присел на край. – Нужно серьезное лечение. Антибиотики, лучше в уколах.

– А ты доктор какой специальности? – В глазах Митрича мелькнула веселая искорка. – Ну, чего лечишь? Желудок там, сердце…

– Я стоматолог.

– Оно и видно. Ниже зубов, значит, в организм не спускаешься? Да ты не обижайся, это ж я так. Туберкулез у меня – вот тебе и весь диагноз.

– Но ведь и это сейчас лечится, даже в самых запущенных состояниях.

– Ну, это там у вас, в цивилизации, – боднул головой вверх Митрич и успокоил: – Ты не переживай, я поднимусь. Денька два-три отлежусь, таблетки поглотаю – и поднимусь. Это я простыл немного, вот чахотка голову и подняла. Вообще-то, она у меня тихая, с пониманием, особых хлопот не доставляет – так, точит легкие потихоньку, как моль сукно. Когда еще все-то сожрет. Ты вот что, парень, отдохни немного, перекуси. Вон там, на столе, у меня консервы, хлеб, колбаса, а потом тебя Колян к одному человеку проводит. Когда лейтенант мне про дело твое рассказал, я тут кое-кого порасспрашивал… Один из наших видел, кто девчонку на рельсы тащил. Больше того: он видел, кто еще это видел.

– Кто? – Макс подался вперед и судорожно вцепился пальцами в одеяло.

– Две тетки-дефектоскопщицы. Да он сам тебе все расскажет.

– А показания в милиции он согласится дать?

– А будут его показания силу-то иметь? Бомжа метровского, у которого ни паспорта, ни вообще какой другой удостоверяющей личность бумажки… Вот тетки – это да… Ну, все, устал я. Давай ешь, а потом – к Нерсессычу. Где на ночлег устроиться, сам решай. Хочешь, у Симоняна оставайся, хочешь – у Коляна, а хочешь – сюда возвращайся. Вон там, в углу, видишь, тюфячок скатан, внутри и одеяло с думкой есть. Только, когда уходить будешь, свет погаси. А то с утра горелой пластмассой пахло – должно, замыкает где-то. Проводку-то в наши квартиры Колян вел, а из него электрик… – Митрич сделал слабый взмах рукой. – У соседей, говорят, профессионал есть, но мы его просить не хотим. Мы тут не любим у других одалживаться…

Макс невольно втянул голову в плечи. Ему показалось, Митрич дает понять, что, прося Коляна его встретить и убеждая этого самого Нерсессыча поговорить, он отступил от своих правил. Отступил ради незнакомого, попавшего в неприятную ситуацию, но в целом вполне благополучного «хлыща с земли».

Гранта Нерсессыча Макс и Колян застали за работой. Старик сидел за большим столом, заваленным какими-то папками, блокнотами, и при свете яркой лампочки, вкрученной в цоколь настольной лампы без абажура, что-то строчил на верхнем листе хорошей бумаги для принтера. Рядом лежала стопка таких же – пока девственно чистых.

– Грант Нерсессович, вот, привел… Это знакомый Митрича, – уважительно обратился Колян к хозяину «кабинета».

Тот оторвался от рукописи и посмотрел на пришедших невидящим взглядом – он по-прежнему был там, в мире только что родившихся строчек. С седой взлохмаченной гривой, из-за которой голова казалась несоразмерно огромной на узких плечах, Нерсессыч походил на Эйнштейна со знаменитого фотопортрета.

– Что, простите? – Взгляд старика наконец обрел осмысленное выражение. – А-а-а, да-да, конечно. Проходите, устраивайтесь… Я в вашем распоряжении… Вот только… – И он не без сожаления поглядел на разложенные перед ним листки.

– Ну, я пойду? – обратился Колян к хозяину «кабинета» и, не дождавшись ответа и даже не взглянув на Макса, исчез в дверном проеме.

Грант Нерсессович поднял глаза от бумаг:

– Да-да, я был в ту ночь на перегоне между «Новослободской» и «Проспектом мира». Мне нужно было проверить одну информацию и рассмотреть хорошенько витражи в отреставрированном виде.

И вердикт мой таков: то, что сделано с «Новослободской», – это варварство! Взять хотя бы новое освещение и кричащую, щедрую, так сказать, позолоту! Станция проектировалась в виде грота или, если хотите, протестантского храма. Кстати, по одному из источников, материал для отделки «Новослободской» привозили из Латвии – разбирали витражи закрытых лютеранских соборов и отправляли в Москву… Да, по замыслу авторов это был храм! Отсюда и верхняя подсветка, создававшая иллюзию проникающих сквозь цветные стекла солнечных лучей. А сейчас! Это же какой-то кафе-шантан!