Холли Габбер - Мозаичная ловушка

Холодный промозглый воздух не освежил ее, а, напротив, как-то странно оглушил: дышать стало тяжелее, а дрожь только усилилась. Хорошо еще, дождь со снегом ночью прекратился. Саманта немножко постояла на месте, потом прерывисто вздохнула, упрямо поддернула сумку и потащилась прямо по лужам, покрытым морщинистой ледяной пенкой, – прочь из этого проклятого места. Пусть, пусть он увидит!..

До магистрального шоссе ничего не стоило дойти пешком, а там уж можно будет остановить первую попавшуюся попутную машину и автостопом добраться до города. Решение было принято, и теперь Саманта торопливо шагала по замершим в сладкой предутренней дреме улочкам Ричмонд-Хилла. Порой то слева, то справа вспыхивали желтым светом окна домов: местные жители, зевая и потягиваясь, готовились окунуться в очередной наступающий день, каким бы отвратительным он ни был. Мимо проехал парень на велосипеде в смешной скандинавской шапочке с ушками. Он окинул Саманту удивленным взглядом и поколесил дальше, разбрызгивая по сторонам стылые лужи. Потом ее обогнал почтовый фургончик, потом желтый школьный автобус. Клокастое грязное небо, похожее на выброшенное на помойку драное лоскутное одеяло, висело низко над головой, светлее почти не становилось, теплее тоже. Саманта шла все вперед и вперед, с беспокойством осознавая, что ее мысли начинают путаться, а морозный ветер пьянит и усыпляет, – именно теперь ей больше всего хотелось оказаться в уютной кровати, свернуться в клубочек и заснуть. И не важно, где будет находиться эта кровать, главное, чтобы ей дали согреться и выспаться. Однако вернуться не позволяла гордость, и Саманта, усиленно моргая (в глаза словно пригоршнями сыпали песок!) и шмыгая набухшим носом, упорно, будто заведенная механическая игрушка, продвигалась по намеченному пути, на ходу теряя остатки мыслительных способностей.

Услышав в очередной раз за спиной приближающийся шум мотора, Саманта, с трудом сгребая воедино обрывки плохо формирующихся в мозгу слов, подумала, что можно было бы уже сейчас попробовать проголосовать, – в конце концов, на больших трассах это формально запрещено. Она остановилась, но поднять палец не успела: хорошо знакомый автомобиль сам замедлил ход и замер рядом с ней. Эд перегнулся через переднее сиденье, открыл дверцу и по-собачьи посмотрел на Саманту снизу чуть припухшими со сна глазами.

– Ладно, не дури. Садись в машину.

Саманта не стала ни ломаться, ни пререкаться. Ей было так холодно. Она молча нырнула в дышащий теплом маленький кусочек мира, где обретался Эд, мира, с которым она намеревалась проститься навсегда, и плюхнулась на сиденье, больно ударив себя по ноге сумкой. Эд продолжал сверлить ее взглядом, но, похоже, обвинять не собирался.

– Намерзлась, дурочка? – Он пощупал ее пальцы и стиснул сразу обе заледеневшие дрожащие руки в своих стальных ладонях. – Смотри не заболей… Сейчас приедем, я тебя разотру хорошенько. И напою горячим кофе с лимоном.

Саманта посмотрела на него и заплакала горько, как маленький ребенок. Пришлось высвободить начавшие согреваться руки, чтобы кулаками утирать сразу четыре быстрых потока – из глаз и из носа. Эд хмыкнул и прижал ее к себе.

– Ну… Ну… Что ж ты так, а? Мы решим все наши проблемы, синеглазка. Обязательно. Все у нас будет хорошо. Подожди еще немножко. Все будет отлично, обещаю. Ты же моя сладкая девочка, моя малышка… И ты собиралась приготовить сегодня гаспаччо. Дала мне слово, да? А врать нехорошо… Ну хватит, успокойся. Поехали домой.

Тяжко давивший ее пузырь отчаяния словно в момент прорвался, а его содержимое схлынуло: Саманта почувствовала, что ее, начиная от самых пяток, заливает обездвиживающая волна тепла и умиро–творения, дрожь прекратилась. Каждое слово Эда втекало в сердце сладким медом. Она уронила голову на спинку сиденья и, пока Эд разворачивал машину на узкой улочке, успела заснуть глубоким сном – безмятежным и благостным.

Зима потянулась своим снежно-морозным чередом. Ничто не менялось, скорее наоборот: существующее положение вещей все более укреплялось, входило в привычно-регулярный режим. Но периодические краткосрочные приезды Эда воспринимались Самантой чем дальше, тем тяжелее: невозможно было бесконечно отгонять мысли о какой-либо определенности. Правда, у Эда, все реже выводившего ее в свет и мало-помалу сокращавшего продолжительность визитов, доставало такта не говорить с ней больше про свое светлое будущее в семейном бизнесе, зато все чаще от него можно было слышать довольно резкие фразы, что у него есть своя жизнь, свои дела, которые Саманты не касаются, свои заботы, о которых она не знает, не догадывается, да и не должна знать. Он активнейшим образом существовал в каких-то неведомых Саманте сферах, а она сидела в полном одиночестве за меловой чертой, которой Эд окружил свое личное, а не их общее, существование, и по-прежнему не могла ступить за эту черту.