Евгений Дубровин - Грибы на асфальте

Директор школы сдержанно улыбался и все гладил, все гладил взглядом Катино лицо.

– Я ему: «Подпиши!» А он мне: «Не подпишу!» Га-га-га-га! Тогда я ему говорю: «Пойду к самому Безручко!»

Очевидно, это был самый смешной эпизод, потому что все трое так и покатились со смеху. Катя даже поперхнулась. Седой протянул стакан с ситро и на секунду задержал ее руку.

И тут мы встретились глазами. Я постарался усмехнуться как можно многозначительнее. Ледяная принцесса холодно отвела взгляд, как будто она меня не узнала. Седой заговорил весело о чем-то, заглядывая ей в лицо.

– Вань, – сказал я, – видишь женщину вон за тем столом? Хочешь, познакомлю? Интересный чело век. Известный в области географ. Излазила все Карпаты, Казбеки и Гималаи.

– Гималаи, – повторил Березкин заплетающимся языком. – Организовать бы там трудовой оздорови тельный семинар…

Катина компания собиралась уходить. (Седой то и дело поглядывал на часы.) Катя так ни разу и не посмотрела на меня. Когда они проходили мимо, я сказал:

– Екатерина Денисовна, можно вас на минутку?

– Что такое? Взгляд поверх головы.

– С вами хочет познакомиться товарищ из горкома комсомола.

– Здравствуйте! Катя.

– Иван Иванович.

Березкин поспешно принял начальственный вид. Он. стряхнул с костюма крошки, посуровел лицом, правая рука его потянулась под стол и ухватилась за портфель.

– Ну, мы пошли, Екатерина Денисовна. А то опоздаем, – сказал седой.

– Идите, идите… Послезавтра увидимся.

– До встречи!

Они попрощались тепло. Очень тепло. Я бы сказал, даже чересчур тепло.

– Как живете, Екатерина Денисовна? – спросил я.

– Спасибо.

– Не за что.

– Школу будете строить?

– Да.

– Новый директор?

– Ага.

– Хороший?

– Мне нравится.

– Очень?

– Почти.

– Туманная формулировка.

– Ты такие любишь.

– Угадала.

– Знаю точно. Тебе нравится всякая неопределенность.

– Конкретная неопределенность лучше абстрактной определенности.

– Разговор все глубже заходил в «подтекст».

Ивану Ивановичу Березкину стало скучно. Он прокашлялся и изрек:

– Шесть комиссий лучше, чем пять.

Катя вздрогнула.

– Ну, я пошла.

– Всего хорошего. Проводить?

– Не надо.

Я усмехнулся. Я умею усмехаться. Все-таки хорошо, что она не успела отвести взгляд. Я отомстил себе за фразу о провожании.

Я поставил чемодан на запорошенную только что выпавшим снегом траву. На остановке был лишь один пассажир – пожилой мужчин» с незапоминающимися чертами лица, в фуфайке и в новых калошах.

– Ну, выпил, – сказал он мне – А что, нельзя?

За парком, на правом крутом берегу белел город. Мне больше нечего делать в этом городе-. Я еду на целину. Судя по газетам, целина – хороший край, веселый… А может, я уеду на Кавказ. Буду работать в винограднике. Или в Архангельск – ловить рыбу. Все равно. Какой поезд первый – туда и поеду. Я вольный казак. Что бы там ни говорили, а когда ты никому не нужен – здорово.

– Нет, ты скажи! Нельзя?.. Нельзя за свои трудовые гроши? – загорячился мужчина с незапоминающимися чертами, налезая на меня.

Я отвернулся от него и вздохнул. Прислонившись к телефонному столбу, стояла ОНА и в упор смотрела на меня. Та, которая звала меня в ветреные ночи.

– Нельзя, так забирай! На, бери! Вот он я! Вы пил – так забирай! Веди в дружину!

…Она была в серой шубке и стояла, прижавшись к столбу, поэтому я не сразу ее заметил. Подошел трамвай. Она вошла в него.

– Не поведешь, так я сам тебя отведу! – заявил мужчина в новых калошах и ухватил меня за рукав.

Я с трудом оторвался от него и вскочил на подножку.

– Поднимитесь в вагон, – сказала кондукторша сердито, гремя мелочью в сумке.

Я поднялся и очутился прямо перед ней – Снегурочкой из сказки. На ее плечах, как пушистый воротник, лежал снег. Серая шубка, белые ботинка, красные варежки. На горячем румяном личике таяли снежинки. Прядь волос, выбившаяся из-под шапочки, словно мелким бисером усеяна капельками воды. Черные глаза с любопытством уставились на меня.

– Гражданин, пройдите в трамвай. Вы мешаете обилечивать пассажиров! – выкрикнула кондукторша.

Почему-то меня не любят трамвайные кондукторы. Они всегда подозревают мою особу во всех грехах, какие только могут быть у пассажира. Почему я лезу на голову людям (хотя люди лезут на голову мне)? Почему я еду без билета (хотя я взял билет, едва только успел войти)? Почему я ввалился в трамвай пьяным (хотя я трезв, как рыба)?!