Евгений Дубровин - Грибы на асфальте

– Вы, наверно, будете стесняться моих кос, – сказала Лиля, когда мы встретились в зеркале глазами, – они ведь не модны.

– Что вы! – запротестовал я. – В косах есть своеобразная прелесть. Что-то от пушкинской Люд милы.

– Спасибо за комплимент. Мне все говорят, что я не современна.

– Вы не так меня поняли. Наоборот…

– Вы имеете в виду платье? Так оно – моей сестры.

– Пойдемте танцевать? С вами в обычной обстановке разговаривать трудно.

– Я не танцую.

– Почему? – удивился я.

– Потому что считаю пошлым. От танцев дав но осталось одно название. Сейчас танцуют только потому, что можно на глазах у всех обниматься. А мне это совсем не нужно.

– Тогда пойдемте за стол.

– Я не пью.

– И не едите?

– Иногда.

Мы неловко стояли посреди зала.

– Эй, парочка! Как там вас? Идите сюда! – за кричали из-за стола.

Некто в черном костюме с галстуком-бабочкой подскочил к нам и с пьяной любезностью стал усаживать за стол. Я пошел поздравить жениха. Он сидел во главе стола, красный, довольный, и боролся со своим чубом при помощи железной расчески. Он боролся яростно, ожесточенно, но безуспешно: едва расческа сходила с головы, как чуб моментально рассыпался и лез в глаза,

– Сколько лет, сколько зим, дружище! – сказал я, ставя возле жениха бутылку шампанского и де лая растроганное лицо.

– Ему хватит уже! – запротестовала кругленькая, как колобок, невеста. – Мама, его опять хотят напоить!

Жених поднял с глаз чуб и неожиданно закричал:

– Сашка!!! Ты???

– Ну да!

– Друг! Какими судьбами? Давай бокалы сюда! Мы выпили при явном недовольстве родственников невесты.

– Ну, ты как тут, женился, значит?

– Да вроде. А ты?

– Нет еще.

– Женись, брат. Интересно погулять на свадьбе, на собственной. Эй, давай станцуем русскую? Рус скую! Помнишь, как когда-то?.. Мишка, тащи баян!

Чуб опять упал на глаза жениху, и он зло затряс головой.

Я воспользовался этим и потихоньку ретировался на свое место. Лиля ковыряла вилкой в винегрете.

– Он тоже летчик?

– Нет, повар.

Как странно – один чуть ли не достает рукой звезды, а другой готовит пересоленные винегреты.

– А может, это жена готовила?

Вы сейчас, наверно, скажете, что все профессии нужны людям. Я с этим согласна. Но все-таки есть профессии сильных. Вот, например, ваша. Зачем кривить душой, скажу прямо: я горда, что случай свел меня с вами.

Она сказала это так искренне что мне вдруг стало страшно за свое будущее. А что, если все раскроется?

– Да… конечно. Но знаете, вы слишком много требуете от людей. Не всем же быть– смелыми и от важными. В основном человечество мягкотела, добро, любит покушать и повеселиться.

Лиля живо повернулась ко мне:

– Вот-вот. Если бы вы знали, как я презираю ваше «человечество»! Этого пресловутого «среднего гражданина», который пьет вино, ест борщи, приволакивается за женой соседа, а в оставшееся время «возводит светлое здание будущего». Ну, какой это герой? Герой – это кто делает что-то необычное, весь отдается своему делу. Но и герой – чепуха. Он герой потому, что все вокруг овцы. Знаете, есть такая пословица: «Молодец – среди овец, а против молодца – сам овца». Если уж жить на земле, то лишь гением.

– Ого! – сказал я, – Сколько честолюбия! По чему же вы живете? Или, может быть, вы гений?

– А почему вы смеетесь? Вы же ничего не знаете обо мне. Вдруг я сделала открытие, о котором человечество и думать никогда не думало?

– Какое же это открытие? – заинтересовался я.

– Пока тайна.

– Ну, пожалуйста, скажите. Я никому ни слова. Лиля заколебалась:

– Поклянитесь.

– Клянусь.

– Нет, не так. Смотрите мне в глаза и повторяй те: «Клянусь, если я скажу лишь слово…»

Я повернулся и уставился в ее черные глаза, которые вдруг стали серьезными и страшно глубокими.

– Клянусь, если я скажу хоть слово…

– …пусть тогда мой самолет разобьется, а тело мое не опознает даже мать.

Я покорно повторил за ней клятву. Мой самолет никогда не разобьется.

– Ну вот. Вы первый человек, который это узнает. Мы живем на электроне.

– Где? – поразился я.

– На электроне. А солнце – проток.

Я невольно рассмеялся. Лиля спокойно взяла яблоко и откусила его.

– Смейтесь, смейтесь. На вашем месте каждый поступил бы так же.

– Но как вы пришли к такому выводу? – спросил я, вволю насмеявшись, благо на это мне было дано разрешение.

– Это уже частности. Не исключена возможность, что наша солнечная система – это атом, который входит в состав пепельницы, стоящей на столе какого-нибудь великана. А этот великан сидит в мягком кресле, читает газету, тычет окурки в пепельницу и даже не подозревает, что в ней копошатся миллиарды солнц и планет, на одной из которых находимся мы с вами. И мы никогда не увидим ни этого великана, ни даже его пепельницы – потому что человеческий глаз не замечает ни маленького, ни большого. Впрочем, «большое» и «маленькое» – понятия относительные, которые осознаются только в сравнении. Так же точно, может быть, есть жизнь и на нейтронах, которые мы разгоняем. А почему и не допустить такой возможности? Вы уверены, что все мыслящие существа должны иметь рост полтора метра и температуру тридцать семь градусов? Вы уверены, что микробы не мыслят?