Ян Кеффелек - Варварские свадьбы

Она стояла в свете заходящего солнца и с безразличным видом разглядывала переборки. Увидев его, напряженно выпрямилась.

— Что–то не слишком ты торопишься, — начала Николь, пытаясь улыбнуться. — Вот уже полчаса, как я тебя ищу… Ну здравствуй, что ли… Так что, Людовик, ты не поздороваешься с мамой?..

На ней было желтое летнее платье с тонким пояском на талии, просвечивающееся на фоне заходящего солнца.

— Никогда бы не подумала, что окажусь в таком месте…

Низкие лучи солнца искрились золотом в ее волосах, золотили обнаженные руки и ноги в легких кожаных босоножках.

— Я очень устала, пока добиралась сюда, если, конечно, тебе это интересно, и платье запачкала — все из–за тебя… Что за фантазия — поселиться здесь… До чего отвратительно… И потом, этот жуткий запах… И вправду, только ты способен на такие глупости.

Она открыла дверь каюты.

— Это твоя комната?.. Здесь порядка, пожалуй, даже больше, чем было у тебя в Бюиссоне… А это что за гадость?..

Она жестом указала на осыпавшиеся букеты Амандин.

— Цветы, — ответил Людо.

— Цветы?.. Нельзя сказать, что у них здесь цветущий вид!..

— Ты приехала за мной? — осторожно спросил он.

Она удивленно взглянула на него.

— Ну да, а откуда ты знаешь?.. Впрочем, не беспокойся, все пройдет как нельзя лучше…

— Тебе идут длинные волосы, — произнес он хриплым голосом после минутной паузы.

В этот момент он встретился взглядом с Николь и вызванная солнцем иллюзия рассеялась. То был недобрый взгляд, безжалостный и равнодушный, прячущийся за слишком сильно накрашенными ресницами. И таким же был ее голос, обладавший тысячей неуловимых оттенков, черпающий горечь из того же источника; под слоем пудры мелкие морщинки испещряли кожу вокруг губ.

— Ты совсем не изменился, — сказала она. — Уже на чердаке ты мне устраивал цирк — пялился своими зелеными глазищами с таким глупым видом, будто не знал, на каком свете живешь. Помнишь?.. И слова из тебя было не вытянуть. Молчишь и пялишься, как морж. Или крутишься вокруг — специально, чтобы вывести меня из себя… В общем…

Она сделала шаг в его сторону. Теперь она стояла прямо перед иллюминатором и красное солнце горело в ее волосах. Красных волосах. А она с хмурым видом продолжала говорить. О Пейлаке, Бюиссоне, о том, какой это крест — иметь не просто слабоумного ребенка, а еще и скрытного, неспособного проявить чуткость по отношению к матери, доставлявшего одни неприятности… В ее тоне звучала досада, губы кривились в усмешке, но звук ее голоса убаюкивал Людо, не слушавшего того, о чем она говорила. Невыразимая грусть овладела им. Глядя на свою мать, он чувствовал, что вот–вот с его губ сорвется сокровенное слово, которого он еще и сам не знал, однако не сомневался, что должен произнести его именно здесь, на этом хрупком суденышке, где Николь неожиданно и впервые сделала шаг ему навстречу.

— Почему ты не приехала, — спросил он вдруг, — почему ты не приехала на Рождество?

Николь, казалось, остолбенела.

— На Рождество?.. Ничего себе!.. Представь себе, у меня были другие заботы!.. Но ты, разумеется, как всегда, думал только о себе!.. Ну ладно, хватит болтать, я пришла поговорить с тобой… это для твоего же блага…

— Это правда, что мы с тобой уедем? — тихо спросил он.

— Конечно, конечно… Подожди секунду!..

Ее теперь раздражало каждое слово, она разглядывала стены — все эти бесчисленные руки, эти женщины, лиц которых не было видно, — решительно, то были рисунки сумасшедшего.

— Хоть ты и отравил мне жизнь, настало время нам с тобой помириться…

Но в ее взгляде не было и намека на мир, ни тени прощения, и хотя она старалась придать голосу материнские нотки, взгляд не оставлял никакой надежды.

— Вспомни, с каким мрачным видом ты приходил будить меня по утрам. Я всегда боялась, что ты замышляешь что–то недоброе. Ты не отвечал на вопросы, изображал из себя неизвестно что… Подумай только, ты ведь ни разу не назвал меня мамой… И еще хотел, чтобы я отвечала на твои письма?.. Ну уж нет!

Завтраки в Бюиссоне. Кресло–качалка. Николь с ее дразнящими томными позами, черными чулками и неизменной, полной яда фразой: «Скажи мама, Людо»… Он и вправду никогда на нее не отвечал.

— Даже в Центре Сен–Поль ты умудрялся портить мне жизнь, — продолжала Николь. — Ты никогда по–настоящему не хотел измениться. Никогда даже и не пытался. Может быть, ты бы и выздоровел, если бы немного приложил для этого усилий. Как подумаю, сколько денег было выброшено на ветер!.. Не говоря уже об этой дикой истории с пожаром, которая нам так дорого обошлась…