Никос Казандзакис - Я, грек Зорба

Зорба фантазировал, его воображение расставляло сети, в которые он сам и попадал. Постепенно он, повеселевший и взволнованный, уверовал в свои сказки. В ту минуту, когда мы проходили мимо девичьего дерева, он вздохнул и поднял руку, будто присягал:

— Не волнуйся, моя Бубулина, моя старая шлюпка, прогнившая и продавленная! Не волнуйся, я утешу тебя! Четыре великие державы оставили тебя, молодость позади, Господь Бог тебя забыл, а я, Зорба, тебя не оставлю!

Мы пришли на свой пляж за полночь. Поднялся ветер, он был оттуда, из Африки, горячий южный ветер, он обдувал деревья, виноградники и всю землю Крита. Весь остров, вытянутый в море, дрожа, приветствовал теплое дыхание ветра, необходимое для новых жизненных соков. Зевс, Зорба и южный ветер смешивались в моем сознании, я очень ясно различал в ночи тяжелое лицо с черной бородой, черными намасленными волосами и теплыми красными губами, склонившееся над мадам Гортензией, над всей землей.

Вернувшись, мы сразу улеглись. Зорба удовлетворенно потирал руки.

— Он был хорош, этот день, хозяин! Мы его, право, с пользой провели. Подумай только: еще сегодня утром мы были у черта на куличках, в монастыре, где охмурили настоятеля — проклянет он теперь нас! Потом мы спустились, встретили мадам Бубулину, обручились. Посмотри, вот и кольцо. Из золота высшей пробы! У нее, оказывается, оставались два английских фунта, сказала она, из тех, что ей дал английский адмирал в конце прошлого века. Она их берегла для своих похорон, но предпочла отдать ювелиру, чтобы сделать кольца. Человек — это жалкая тайна.

— Спи, Зорба, — сказал я, — успокойся! На сегодня достаточно. Завтра нам предстоит торжественная церемония: мы вкопаем первую опору для канатной дороги. Я попросил прийти попа Стефана.

— Ты хорошо сделал, хозяин, даже совсем не глупо!

Пусть он придет, наш козлобородый поп, пусть придут и все именитые люди деревни; можно раздать им маленькие свечи, чтобы они их зажгли. Эти штуки производят впечатление и укрепят наши дела. Не нужно обращать внимание на то, что буду делать я, у меня свои собственные боги и дьяволы. Но люди… Зорба рассмеялся. Он не мог уснуть от возбуждения.

— Это как с моим старым дедушкой, — сказал он, немного помолчав, — пусть земля ему будет пухом! Он тоже был распутником вроде меня; однако этот cтaрый негодяй совершил паломничество к Гробу Господнему, один Господь знает с какой целью! Когда он вернулся в село, один из его приятелей, мелкий жулик, который вечно попадал в истории, ему и говорит: «Послушай, приятель, ты мне не привез кусочка святого креста?» — «Почему же не привез, — сказал мой дед пройдоха, — тебе хотелось, чтобы я тебя там вспомнил? Приходи сегодня вечерком ко мне домой с попом, пусть он даст свое благословение, и я тебе его вручу. Принеси также жареного поросенка и вина, мы отпразднуем это дело».

Вечером мой дедушка вернулся к себе, отколупнул от своих дверей, источенных червями, маленький кусочек дерева, не больше рисового зернышка, обернул его тканью, полил сверху маслом и стал ждать. Прошло немного времени и вот появляется приятель с попом, вином и поросенком. Поп одел епитрахиль и воздал хвалу Всевышнему, после чего состоялось вручение драгоценного кусочка дерева. Потом все набросились на поросенка. И вот, хозяин, хочешь верь, хочешь нет, приятель стал на колени перед щепкой от старой двери, затем повесил ее на шею и с того дня стал другим человеком. Он ушел в горы, присоединился к арматолам и клефтам, стал жечь турецкие села, был бесстрашен под пулями. Почему он ничего не боялся? Да у него на груди было святое распятие: пули не могли его поразить.

Зорба рассмеялся.

— Главное — иметь понятие, — сказал он. — Есть у тебя вера, тогда и щепка от старых дверей станет святыней. А без веры и само распятие превратится в старую дверь.

Я восхищался этим человеком, смелостью и здравостью его ума, душа его, где не коснись, ярко искрилась.

— Ты бывал на войне, Зорба?

— Разве я знаю, — ответил он насупившись. — Не помню. На какой войне?

— Ну, вот, я хочу сказать, сражался ли ты за родину?

— Ты не мог бы поговорить о чем-нибудь другом? Сказал глупость, ну и забудь о ней.

— Ты называешь это глупостями. Зорба? И, тe6e не стыдно? Ты так говоришь о родине? Зорба поднял голову и посмотрел на меня Я подтянулся на своей постели, сел в изголовье, зажег керосиновую лампу. Он долю сурово смотрел на меня, затем, разгладив ладони и усы, сказал наконец.