Ион Деген - Иммануил Великовский

Увидев «Века в хаосе», профессор Харлоу Шапли схватился за сердце. Он остановился у витрины книжного магазина, не в состоянии продолжать путь. Более двух лет назад он даже не представлял себе, что начинает борьбу. Он, маститый астроном, не сомневался в том, что просто так, походя, сотрет в пыль какого-то никому не известного Великовского.

Более двух лет титанических усилий. Организация давления на компанию «Макмиллан», увы, не оставшаяся анонимной. Мобилизация общественного мнения. Обширная переписка. А результат? Несколько мучительно болезненных пощечин от Теда Теккерея, от друга и товарища по лагерю. Статья в газете его же университета, запятнавшая его репутацию, не говоря уже о многих десятках статей в других газетах, причем не только в Америке. Главный соперник, — этот Адамс из Калифорнии, с благородным видом смеет осуждать его поступки, да еще становится другом Великовского.

Куда дальше? Пайн-Гапошкин, которой он поручил выступить через неделю на заседании Американского философского общества с критикой «Миров в столкновениях», вдруг, видите ли, срочно должна уехать а Европу. Определенно, до нее дошли слухи о том, что Великовский собирается присутствовать на заседании. А после его публичной дискуссии со Стюартом, они все струсили. Студенты — и это печальнее всего! — в лучшем случае холодно раскланиваются с ним, а многие просто делают вид, что не имеют о нем представления. Еще совсем недавно он проходил по университету, как абсолютный монарх. Ах, как это больно! Он даже не представлял себе, что мнение студентов для него важнее признания коллег и академических почестей.

И вот после этих двух тяжких лет Великовский не только не стерт в порошок — в витрине книжного магазина красуется его следующая книга. Но больше того! На суперобложке кричаще выделяется надпись: «Если д-р Великовский прав, эта книга — величайший вклад в когда-либо описанное исследование древних времен».

Такая фраза сама по себе могла довести его до сердечного припадка. А тут еще под ней подпись самого Роберта Пфейфера, выдающегося специалиста по древней истории и крупнейшего в мире знатока Ветхого Завета. Подпись Роберта Пфейфера, профессора Гарвардского университета! Нож в спину!

Что делать? И ведь его не накажешь, как Этвотера. Мировая величина. Боже мой! Но ведь надо что-то предпринять!

Утром 24 апреля 1952 года Великовские встретились с О'Нейлом на Пенсильванском вокзале. Вряд ли кому-нибудь в огромном зале могло придти голову, что тщедушный седовласый джентльмен в белоснежной рубашке с жестким подворотничком, в тщательно отглаженном костюме-тройке чувствует себя морально ответственным, словно взрослый по отношению к ребенку, а ребенок — это высокий широкоплечий элегантный мужчина.

Несколько дней назад О'Нейл позвонил Великовскому и предупредил его о том, что 24 апреля состоится годичное собрание Американского философского общества. Он предложил ему присутствовать на этом собрании, так как три из пяти докладов послеобеденной сессии будут посвящены теории Великовского. Один из этих докладов представлен Пайн-Гапошкин. Великовский, не задумываясь, согласился.

Американское философское общество было создано Бенджамином Франклином в 1745 году в тогдашней столице, в Филадельфии. По своему статусу и значению оно приравнивалось к Французской Академии, которую скопировал Франклин, Английскому Королевскому обществу или Российской Академии наук.

Великовские и О'Нейл приехали в Филадельфию вскоре после полудня и направились в старое здание Общества на площади Независимости. Американские «бессмертные» в это время обедали в зале приемов.

О'Нейл представил Великовского президенту Эдвину Конклину, древнему, уже ко всему безучастному профессору, который как раз в этот момент находился в вестибюле. Великовский с Элишевой направились в еще пустой зал заседаний и заняли отличную позицию справа у стены возле закругления, откуда было удобно наблюдать за залом.

Закончился обеденный перерыв. Публика начала занимать места. Профессор Олбрайт, историк, за несколько дней до этого опубликовавший статью против «Веков в хаосе» — бездоказательную, вместо науки содержащую поток эмоций — заметил Великовского.

Словно бабка, сплетничающая на сельском празднике, он заерзал, сообщая своим соседям о присутствии в зале великого еретика. Профессора стали с любопытством поворачиваться, что было не очень удобно и очень заметно.