Ион Деген - Иммануил Великовский

— Хелло, док! — фамильярно прозвучал в трубке незнакомый голос с едва уловимым иностранным акцентом. — Я срочно нуждаюсь в медицинской помощи.

— Вы ошиблись номером. — Великовский уже собрался положить трубку.

— Подожди швыряться средствами коммуникации. Я не ошибся, что и намереваюсь доказать через несколько минут. Я просто решил удостовериться, что ты действительно существуешь. Итак, грубый и невоспитанный тип, не ожидая твоего приглашения, мчусь.

Великовский не успел ответить. Трубку положили. Что за чертовщина? При нынешнем настроении не хватает еще каких-то дурацких мистификаций.

Через несколько минут в дверь позвонили. Настроенный весьма недружелюбно, Великовский пошел открывать. В дверях, широко улыбаясь, стоял весьма респектабельный джентльмен лет пятидесяти пяти. Отличный серый костюм гармонировал с седыми висками. Тщательно повязанный галстук был заколот со вкусом подобранной булавкой. Загораживая собою дверь, Великовский вопросительно смотрел на незваного гостя. Джентльмен неожиданно заговорил по-русски, с характерным московским аканьем:

— Ну и вымахал, дылда! Тебе бы не книги писать сенсационные, а заделаться профессиональным баскетболистом. Наклонись, Мончик, я тебя облобызаю.

Великовский вгляделся в незнакомца и вдруг схватил его в объятия:

— Вася! Ты?.. Какими судьбами?

Василий Комаревский, с которым он несколько лет учился в 9-й Московской гимназии, сейчас, оказывается, профессор-химик Иллинойского технологического института.

Недавно он почему-то получил размноженную на мимеографе статью какой-то Пайн-Гапошкин, профессора из Гарварда. Ему это не понравилось уже само по себе, потому что он не имеет никакого отношения к астрономии, и было ясно, что тут попахивает чем-то непорядочным, тем более, что краем уха он уже слышал о каком-то давлении на компанию «Макмиллан». А тут еще фамилия Великовский. Не Мончик ли это? Именно он способен на нечто экстраординарное, что может разворошить профессорский муравейник. Выяснил — действительно Иммануил Великовский. Ну, а дальше — в лучших традициях 9-й гимназии.

Великовский был несказанно рад дорогому гостю. Он представил его Элишеве.

Атмосфера взаимной симпатии вытеснила тягостное настроение, вызванное статьей в «Рипортер».

Уже после получения мимеографического экземпляра Комаревский прочитал обзор Эрика Лараби в «Харпер'с». Интересно. Но ничего определенного сказать по этому поводу он не может. Попросил Великовского, если нетрудно, «сделать доклад для неуча». Великовский, ни разу не перебиваемый, рассказывал около часа.

— Ну что ж, мне это кажется убедительным. Но ведь я не специалист. В любом случае, у тебя это логичнее, чем у Лараби.

Великовский показал Василию оба варианта статьи Пайн-Гапошкин.

— Понимаешь, даже полная остановка вращения Земли в течение шести часов на широте Египта, где линейная скорость 900 миль в час, ощущалась бы человеком весом в 75 килограммов как толчок силой в 150 граммов. Что касается атмосферы и гидросферы, то с ними произошло бы именно описанное мною. Гапошкин поняла это.

Она увидела, что теряет единственный контраргумент, и попросту сжульничала в «Рипортере» — «забыла» упомянуть «временной фактор» — шесть часов. У читателя может сложиться впечатление, что речь идет о мгновенной остановке вращения Земли. А что ты скажешь о критике языка и стиля книги, которую она не читала?

Комаревский помолчал, а затем очень серьезно ответил:

— Ты должен был ожидать именно такую реакцию.

— Но почему? Научную критику, обоснованные возражения, постановку ключевых экспериментов, подтверждающих или опровергающих мою теорию. Но обструкция?

Почему?

— Мончик, ты — психоаналитик. Тебе и карты в руки. Но, как говорится, со стороны лучше видно. Пожалуйста, несколько резонов. Во-первых, ты — не член корпорации — ворвался в тесную компанию, и без тебя сомневающуюся в благополучии их науки. Во-вторых, ты сделал то, что хотели бы сделать корифеи, пробудив у них чувство зависти в самой низменной форме. В-третьих, а, возможно, это и есть во-первых, наши корифеи-астрономы — важные либералы и борцы за мир. Этим сподручнее заниматься, чтобы каждый день фигурировать на первых полосах газет, чем делать научные открытия. Заметил ли ты, что многие прекраснодушные живут на ренту со своего прошлого? У этих борцов-либералов выработался комплекс преследования. Их, как они считают, преследуют оголтелые реакционеры, их преследует военно-промышленный комплекс, они не уверены в том, что публика принимает их за посланцев Бога на земле, а тут еще появляется какой-то Великовский, выставляющий напоказ их неприглядную наготу. А ты хочешь, чтобы они тебя любили!..