СЁХЭЙ ООКА - ОГНИ НА РАВНИНЕ

Дорога, усыпанная мелким гравием, вскоре раскисла, разбухла от воды, каждый наш шаг отзывался чавкающим звуком. Пробираться по скользким тропинкам и террасам горных скатов становилось все труднее. Люди едва держались на ногах от усталости, голода и болезней.

Дождь шуршал с унылой монотонностью душа. Иногда он вдруг резко прекращался, а через пару минут начинался снова – как будто открывали и закрывали кран. И так продолжалось изо дня в день…

Очень скоро на нас сухой нитки не осталось. Промокшие насквозь ранцы стали тяжелее, лямки больно врезались в плечи. Тонкие ремешки касок, болтавшихся у нас за спиной, быстро перетирались, каски приходилось выбрасывать.

Я ускорил шаг, стараясь отыскать сержанта и его людей. Вряд ли я сильно отстал от приятелей, но догнать их почему-то никак не мог. Два дня прошло в напрасной суете, а потом я сдался. Надо было смириться с тем, что мои приятели начисто лишены совести, чувства долга и порядочности – тех человеческих достоинств, в которые я с такой надеждой «инвестировал» свою соль.

Потоки воды падали с небес, ручьями струились по траве, пузырились на дороге. Некоторые солдаты, совсем обессилев, заползали в болотца затопленной травы. Многие лежали ничком, погрузив лицо в воду. Казалось, они даже не дышали. Однажды мы проходили мимо очередного безжизненного тела, и кто-то рядом со мной сказал:

– Отмучился бедняга… Нас всех ждет такой конец.

К моему удивлению, «труп» поднял голову, с лица потекли струйки воды. Моргнув пару раз, «труп» спросил:

– Чего-чего?

Мы поспешно ретировались.

Многие тела на обочинах постепенно разбухали, превращаясь в бесформенные кучи слизи, вроде тех, что я видел в рыбацкой деревне. Эти люди, конечно, были мертвы. На поверхности воды копошились личинки, кружились вокруг пучков зелени, потом, извиваясь, устремлялись к трупам.

Мертвецы уже давно были освобождены от всего лишнего, у них осталась только форма, плотно обтягивавшая гниющую плоть. Ботинки отсутствовали. Выбеленные водой, распухшие ступни выглядели в точности как ножки богов-младенцев на древних буддийских фресках.

От воды поднимался кислый запах гниющих трав, к нему примешивался зловонный трупный смрад, так хорошо мне знакомый.

Порой дождь прекращался, из-за туч появлялось солнце и сквозь кроны деревьев метало в нас ослепительные стрелы. В такие минуты мы быстро раздевались и повсюду раскладывали, развешивали свою одежду для просушки. Худые, грязные, обнаженные тела, груды тряпья – сам не знаю почему, но эти картины и образы казались мне удивительно выразительными. Блестящая зелень, синеватая смуглость обнаженной кожи, бурая форма, серая белизна нижнего белья – все сливалось в один цветной узор.

Из-за дождей американские самолеты нас почти не беспокоили. Зато нашу колонну постоянно атаковали вооруженные до зубов филиппинские партизаны.

Тропа, по которой мы шли, бежала по предгорьям центрального горного массива на запад. Но под натиском партизанских отрядов нам приходилось отступать в глубь острова и двигаться по перевалам на север, параллельно береговой линии.

Мы пересекали горные реки, превратившиеся в широкие мутные стремнины. Довольно часто бурлящий поток сбивал с ног изможденных, обессилевших солдат и уносил прочь.

Как-то ночью мы увидели слева, далеко внизу, в заливе, город Ормок. Во мгле дрожали огни.

Бугры центральной гряды становились более пологими, за ними лежала цепь холмов, растянувшись вдоль побережья; наша тропа скакала по их макушкам, которые походили на гребни волн, отхлынувших после удара о берег.

Низины между холмами и предгорьями центральной гряды покрывал слой грязи и тины, словно после наводнения. Все вокруг: холмы, поля, леса – плыли, тонули в тропическом ливне, источая гнилостную вонь. Порой тяжелые облака медленно опускались к земле и оседали на древесных кронах. Потом налетал резвый ветер и срывал с ветвей и сучьев пухлые клочья. Нескончаемые потоки воды с шуршанием текли на землю, казалось, окрестности расчерчены дрожащими вертикальными полосами. Насквозь промокшие, бесконечно уставшие, мы двигались все медленнее и медленнее, расстояние между нами увеличивалось. Пропитанные водой башмаки и гетры расползлись на куски и теперь украшали обочины тропы.

Критерии пригодности и непригодности отдельных вещей определялись каждым солдатом самостоятельно. Некоторые доведенные до крайности индивиды подбирали чужую, брошенную за ненадобностью обувь и пытались использовать ее по назначению до тех пор, пока не попадалась более подходящая пара. Так они и шли, без конца меняя башмаки.