СЁХЭЙ ООКА - ОГНИ НА РАВНИНЕ

Мои ботинки растрескались уже давно, во время жития у картофельного поля. И вот на днях они лопнули, развалившись ровно на две продольные половинки. Дальше я пошел босиком.

Вожделенный полуостров, на который мы все стремились попасть, лежит на северо-западе Лейте. На географической карте эта часть суши похожа на гигантское оттопыренное ухо. Волнистая горная цепь тянется с севера полуострова на юг, где обрамляет залив. В самом узком месте залива – у основания «уха» – стоит город Ормок. Когда-то там располагалась наша база.

Горы полуострова и центральная гряда Лейте тянутся параллельно друг другу, хотя и принадлежат к разным геологическим формациям. Обширное пространство между горами заполнено бесконечными заболоченными низинами и топями. По ним пролегает главный тракт. Он начинается на юге, в Ормоке, выходит на северное побережье острова к городу Каригара, огибает с севера предгорья центральной гряды и бежит по бескрайним равнинам на восточное побережье к Таклобану.

Американские войска, наступавшие с запада и востока, успешно объединились, заняли Лимон, Валенсию и другие важные стратегические пункты на ормокском тракте. Танки и грузовики бесперебойно сновали по широкой дороге, которую круглосуточно охраняли партизанские отряды. Их посты располагались равномерно вдоль всего тракта.

Мы должны были пробраться на полуостров и выйти к его юго-восточной оконечности, к Паломпону. Нам предстояло пересечь ормокский тракт. Скорбный путь отступления проходил через один крайне важный для нас пункт, известный как Большая тройная развилка. Она находилась к северу от Лимона. На перекрестке одна из дорог ответвлялась налево – на нее-то мы и мечтали попасть, полагая, что перед нами откроется свободный путь на Паломпон.

На подходах к ормокскому тракту мы наткнулись на наши отборные части. На ранних этапах военной операции бойцы этих подразделений какое-то время сдерживали продвижение американских войск с восточного побережья в глубь острова. Солдаты до сих пор отличались дисциплинированностью и боеспособностью.

Ночью мы слышали знакомое потрескивание японских пулеметов и щелчки стрелкового оружия: наши пытались перейти через тракт.

– Пропади все пропадом! – буркнул кто-то в темноте. – Вот приспичило им устроить такой концерт именно тогда, когда мы собрались тихо-тихо прошмыгнуть через дорогу! Они нам все испортили! Мы никогда не сможем перебраться на другую сторону. Америкашки теперь будут начеку.

Мы расположились на поле, с трех сторон окруженном волнистыми кряжами. Холм, возвышавшийся прямо перед нами, напоминал перевернутый вверх тормашками старый кошелек. Наступил новый день, я решил провести рекогносцировку. Вскарабкался на вершину и заметил в стороне несколько солдат. Стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, я спрятался за кустами и занялся наблюдениями.

Внизу, примерно в сотне метров от холма, посередине затопленной низины виднелись насыпь и небольшой отрезок дороги с ограждением. Ормокский тракт! Местами над темным зеркалом топей тянулись к небу, словно таинственные утесы, огромные акации. Справа громоздился лесистый бугор. Низкорослые кустарники зеленым бархатом обрамляли подножие холма и стекали в низину складками пышного шлейфа. Слева, за лесом, возносилась ввысь гора. Остроконечная вершина пряталась в облаках. Канквипот – самый высокий пик горной системы полуострова. Японские солдаты переименовали его в Канки-Хо, или пик Радости. Но похоже, правильнее было бы назвать вершину пиком Ужаса.

Вдали, справа от тракта, лепились несколько домиков. Это и была Большая развилка, налево ответвлялась дорога на Паломпон. Она ныряла в лес, рисовала дугу вдоль подошвы кряжа и бежала вперед, взяв направление на Канквипот.

– Нам бы только до леса добраться, тогда все будет хорошо, – раздался чей-то голос из-за кустов.

По дороге время от времени проезжали американские грузовики и зеленые джипы. Впервые я так близко видел врагов. В грузовиках ехали стоя солдаты в тяжелых стальных касках и периодически палили из автоматов по нашему холму. Для устрашения. Иногда они что-то кричали, но я не мог разобрать ни слова.

– Будь они прокляты! – сказал кто-то. – Какие жирные, ядреные, точно боровы, да? Могу поспорить, эти мерзавцы ни в чем себе не отказывают.

За кустами и деревьями я не видел говорящего, но мгновенно узнал его грубый, низкий голос. Сержант! А я-то думал, что никогда его больше не встречу.