Мартин Сэй - Зеркальный вор

Гривано пожимает плечами:

— Если его целью была только демонстрация незаурядной памяти, то в этом он вполне преуспел. Но если он думал впечатлить нас глубоким знанием обсуждаемой темы, то я, должен признаться, остался не впечатленным.

Чиотти откидывается в кресле и запускает руку в неглубокий деревянный лоток, лежащий на краю стола рядом с ним.

— Это очень редкий риторический дар, — говорит он, — позволяющий оратору убедительно рассуждать на любую тему, но в результате только сильнее сбивающий с толку слушателей. Иногда мне кажется, что этот дар является главным залогом успеха в деятельности мага. У Ноланца он есть — думаю, с этим вы согласитесь. В то же время я не могу назвать его обычным шарлатаном.

— На основании того, что я слышал об этом человеке от Тристана, — говорит Гривано, — я ожидал встретить либо мошенника, либо безумца. Но ведь одно не исключает другого.

Чиотти кивает; его пальцы с легким постукиванием что-то перебирают на лотке. Приглядевшись, Гривано замечает, что лоток разделен на несколько квадратных секций и каждая секция наполнена маленькими брусками тусклого металла. Звук при их соприкосновении друг с другом напоминает стук игральных костей в кубке. Проследив за его взглядом, Чиотти берет с лотка несколько брусочков и протягивает их в согнутой ковшом руке.

— Вот, — говорит он, — видели раньше такое?

Гладкие детали, отлитые из свинцового сплава, едва не соскальзывают с ладони Гривано, когда он их принимает. Каждый брусочек имеет прямоугольную форму, а размером не превышает мизинец младенца. И на одной из малых граней каждого находится рельефная буква греческого алфавита: Λ, Η, Θ, Η.

— Наборный шрифт, — догадывается Гривано. — Однажды в Болонье я видел печатный станок. Но такого мне видеть не приходилось.

— Мы называем их «литерами», — говорит Чиотти. — Из них составляют печатную форму, с которой делается оттиск страницы. Своей типографии у меня нет. Я плачу печатнику, а тот использует в работе собственные шрифты. Человек он добросовестный и надежный, но книги на греческом раньше не выпускал. И вот недавно я подрядился напечатать «Эннеады» Плотина, для чего пришлось самому изготовить греческие литеры. Когда я только начинал свое дело, у меня не было никаких шрифтов, кроме латинского. Но после того, как братья Бручоли добились успеха с книгами на древнееврейском, стало понятно, что изданиями на других языках пренебрегать не следует. Некоторые члены моей гильдии — я воздержусь от упоминания имен — даже получили разрешение печатать на арабском и теперь неплохо зарабатывают на продаже туркам священных мусульманских текстов.

В глазах Чиотти вспыхивает огонек надежды — или, может, приглашения к выгодному сотрудничеству, — а Гривано с трудом удерживается от брезгливой гримасы. Он несколько раз видел эти «франкские Кораны» в Константинополе: примитивно состряпанные книжонки, полные грубейших ошибок. Но даже очевидная низкопробность этих книг не так шокировала муфтиев, как сам факт их существования: сама мысль о том, что послание Всевышнего доносится до людей не через живое дыхание Пророка и его последователей и не через старательные движения кисточки каллиграфа, а посредством каких-то нелепых повторяющихся движений бездушного станка. Но Гривано предпочитает не развивать эту тему в беседе с Чиотти. Вместо этого он тянется через стол и высыпает литеры обратно в подставленную ладонь сиенца.

Чиотти еще раз их оглядывает, переворачивая указательным пальцем, как фермер, оценивающий качество зерна.

— Я думал об этом прошлой ночью, — говорит он. — Ноланец кое-что мне напомнил. Он рассуждал о мире, отраженном в зеркале, и о том, чем он отличается от нашего мира. Как же он выразился — вы не помните дословно?

Гривано этого не помнит. Он собирается ответить, когда раздается негромкий стук в дверь. Чиотти поднимается из кресла, чтобы ее открыть. В проеме возникает бледное лицо мальчишки.

— К вам пришел турок, маэстро, — говорит он.

— Очень хорошо. Проведи мессера бин Силена сюда.

Когда Чиотти произносит это имя, у Гривано вмиг потеют подмышки и ускоряется сердцебиение, но лицо его остается спокойным, а поза — расслабленной. Он встревожен, но не напуган. Какая-то часть его уже предчувствовала что-то в этом роде.

К счастью, сиенец на него сейчас не смотрит. Он вновь закрыл дверь и стоит лицом к ней, почти уткнувшись носом в узловатые доски. Литеры все еще зажаты в его левом кулаке, и он рассеянно их потряхивает. Тихое звяканье наполняет комнату, как звуки далекого тамбурина, приглушаемые дворцовыми стенами.