Мартин Сэй - Зеркальный вор

— Нет, будить его не стоит, — говорит Гривано. — Но я хочу, чтобы ты ему кое-что передала. Прошлой ночью он помог мне доставить сюда тяжелый ларец, который мы потом заперли в кладовой. Я сейчас ухожу и вернусь в «Белый орел» часа через четыре. Пусть он к тому времени найдет надежного и крепкого гондольера, чтобы тот отвез меня с этим ларцом в Мурано. Полагаю, Анцоло сможет это устроить должным образом.

— Он все сделает как надо, не сомневайтесь, дотторе. Я передам ему ваши указания слово в слово.

Гривано выходит на улицу. Небо уже начало желтеть по нижнему краю. Тут и там отворяются ставни, на подоконниках вывешиваются ковры, запах опарного теста шлейфом тянется за корзинками женщин, идущих в сторону пекарни. Гривано задерживается под вывеской «Белого орла», чтобы проложить в уме маршрут до Мерчерии, с закрытыми глазами представляя себе карту города — словно при взгляде на него с высоты птичьего полета, — и когда наконец отправляется в путь, по колокольне церкви Сан-Кассиано уже скользят первые лучи солнца.

На Бочарной улице взгляд Гривано притягивают синие цветы болотной мяты в окне аптеки, и он, отвлекшись, пропускает поворот на улицу Мечников. Свою ошибку он осознает, лишь учуяв впереди характерные запахи рыбного рынка, но возвращаться на перекресток уже не хочется. Впереди виден просвет над каналом, где улица выходит на набережную, и он продолжает движение прямо. В конце концов, мост Риальто никуда от него не денется. А сейчас эти улочки предлагают ему чудесную прогулку по лабиринту возможностей, когда не чувствуешь себя по-настоящему заблудившимся, но и не можешь предугадать, что ждет тебя за очередным поворотом.

«Вавилоняне знали Хатхор под именем Иштар. Древние евреи называли ее Астартой. А грекам она была известна как Ио, возлюбленная Зевса, которую стерег стоглазый великан, пока его не сразил Гермес».

Гривано перешагивает через лужи морской воды и кучи отходов от разделки рыбы, продвигаясь между лотками торговцев и разглядывая дары моря. Многие из них ему знакомы по посещениям Балык-Пазары во время службы при султанском дворе, но многое и в новинку либо давно забыто. Длинноногие крабы-пауки. Лангустины кораллового цвета. Рыбы-удильщики с широкими лягушачьими ртами. Аккуратные ряды морских черенков, как корешки книг на полках. Осьминоги, фиолетовые щупальца которых усеяны белыми присосками. Кефали и морские окуни, коченеющие на теплом воздухе, с тусклыми, как низкосортное стекло, глазами. Позади лотков видна покрытая ромбами мелких волн поверхность Гранд-канала, отражающая голубизну неба и оранжевые стены палаццо на другом берегу. У белокаменного причала рыбаки выгружают с парусной лодки свежий улов: кипящий зеркальный поток сардин.

Гривано проходит мимо лавок менял и процентщиков под колоннадой и направляется через кварталы Риальто на юг, время от времени останавливаясь, чтобы взглянуть то на красный цикорий из Тревизо, то на круги сыра из Азиаго или пучки спаржи из Бассано-дель-Граппа. Он приценивается к светлокожим лимонам и горьким апельсинам с Террафермы, среди которых выделяются пахучие каплевидные плоды из Бергамо, однако сладких цитрусов из южных земель здесь на удивление мало, а цены на них завышены до абсурда. Гривано спрашивает у продавца о причине этого.

— Ускоки, — одним словом отвечает тот, пожимая плечами.

Запахи пеньки и горячей смолы на площади Канатчиков приятно щекочут обоняние Гривано, однако данные товары его не интересуют. Он сворачивает в узкий переулок Страховщиков и под аркой выходит на площадь Сан-Джакометто, внезапно очутившись перед Колонной глашатаев — на том самом месте, где больше двадцати лет назад они с Жаворонком узнали о падении Никосии, их родного города. В тот день они пересекали площадь, направляясь к банку Пизани с намерением получить деньги по векселям его отца, — пара мальчишек с наивными глазами, готовых поддаться соблазнам большого города. Сейчас те мальчишки кажутся ему совершенно чужими людьми: радостно взволнованные, гладколицые, исполненные глупых надежд. И вот здесь, на этом месте, застыв с раскрытыми ртами, они слушали громкий стук своих сердец о наковальни ребер и силились понять местный диалект глашатая, вещавшего с порфировой колонны-постамента. А еще немного погодя, протолкавшись через возбужденные толпы горожан, они достигли главной площади, где под аркадой Дворца дожей со слезами и воплями ярости назвали писарю свои имена — Габриель Глиссенти, Веттор Гривано — и впоследствии были зачислены в экипаж «Черно-золотого орла», галеры с острова Корфу. Самоубийственный порыв, столь характерный для юных и благородных духом. А ведь еще в начале того ясного сентябрьского дня их планы не простирались дальше посещения книжной лавки. Что ж, хотя бы в этом сегодняшнее утро Гривано перекликается с давним прошлым.