Марина Ли - Детский мир

Таких, как мы.

Нет, такое деление было не для меня. Я не готова была провести границу между собой и всем остальным несовершенным миром. И не только потому, что к этому несовершенству я должна была причислить всех своих друзей. Несовершенству, как Тоська, как Лёшка, как Север.

– Вы снова меня не слушаете! – Евангелина встала из-за стола и подошла к окну, чтобы закрыть его, а я, воспользовавшись тем, что она смотрит в другую сторону, яростно почесала раздражение на шее. Кто бы мог подумать. У такого совершенства, как я, оказывается, аллергия на кожу. – А я ведь не шучу. Мы с вами над вашим нежеланием открыть глаза на реальное устройство мира работаем не один день…

Не один. Двадцать девять дней ежечасного промывания мозгов, двадцать девять попыток погрузить меня в гипнотический сон. Двадцать девять раз я вынуждена была произнести:

– Нет! И даже теперь я не выйду за него замуж.

Откровенно говоря, за этот месяц я так и не поняла, в чём была оригинальность метода Евангелины. Почему от других пансионерок она добивалась положительного ответа? Фотографиями счастливых невест были увешаны все стены в коридорах первого этажа.

Жуть какая-то!

Я громко вздохнула и ещё раз почесала пятно под бархоткой. К счастью, оно было достаточно маленьким, поэтому пока его удавалось скрывать от наставницы. Боюсь, узнай она об этом моём недомогании, отвертеться от посещения врача не удалось бы. А интуиция кричала пожарной сиреной, что этого допускать нельзя ни в коем случае.

– Зачем тянуть? Предлагаю с завтрашнего дня начать атаку крови… Ваш опекун на это не давал своего разрешения, но, как говорится, то о чём Цезарь не узнает, ему и не навредит.

Женщина хмыкнула.

– Ему нужен результат, и он его получит. Ещё и спасибо скажет… Это что такое? – Госпожа Метелица замерла у наполовину закрытого окна, что-то увидев снаружи. – Кто позволил?.. Боюсь, Ольга, я вынуждена перенести наш разговор на более позднее время.

Я проследила за взглядом Евангелины, и едва смогла сдержать радостный вскрик.

Этот бюст я не перепутала бы ни с чьим другим никогда. Даже в темноте (а сейчас светило яркое солнце), даже через сто тысяч лет, потому что этот бюст был самым выдающимся из всех, какие мне доводилось когда-либо видеть.

– Это какой-то кошмар, – пробормотала Евангелина, когда мы подошли к воротам.

Нет, меня, конечно, сюда никто не звал, но прямого запрета озвучено не было, поэтому я не стала бороться с собственным любопытством и радостным нетерпением, и в данный момент, улыбаясь во все тридцать два зуба, рассматривала красное в белые сердечки платье с по-игривому пышной, короткой юбкой.

– Что здесь происходит?

А происходило здесь следующее: Зверёныш резвился, во всю заигрывая со всей моей личной охраной, которая по случаю такого веселья толпой собралась у главных ворот. По ту сторону от меня. А жаль, что не по эту. Я бы не побоялась карцера и выцарапала бы Котику его наглые глазенки за всё, что он мне сделал.

Прямо сейчас, правда, Котик меня не видел. Прямо сейчас он пускал слюни на Зверскую грудь, и я довольно улыбнулась, представив себе, какая у него рожа будет, когда он узнает, кто под этим бюстом скрывается на самом деле.

– Что здесь происходит? – полюбопытствовала тонар Евангелина, и новоприбывшая девица испуганно выронила белоснежную перчатку, страдальчески воскликнув.

Моя личная охрана во главе с Котиком стремглав бросились эту самую перчатку поднимать, а когда сбежавшая часть гардероба была возвращена владелице, повторила:

– Вы такая строгая, у меня чуть разрыв сердца не случился, – оглянулась на поблескивающий зеркальным стеклом фоб и позвала:

– Гайчик, ну где же ты? Меня тут без тебя не хотят пускать!..

Однако. Призрачная надежда на скорое спасение, которая возникла где-то в районе моего солнечного плетения в тот момент, как я опознала грудь под красным атласным платьем, начала принимать какие-то более реальные формы.

Гай Юлианович с лицом, идеально попадающим в тон платья своей спутницы, выбрался из транспортного средства и с видом несчастным, но решительным, подошёл к воротам.

– Прошу прощения, что мы без предупреждения, – пролепетал он. – Но если Таечке что-то пришло в голову, то отговорить её невозможно… Так что, уважаемая тонар, на вас вся надежда…

Тонар Евангелина окинула названную Таечку долгим пронизывающим взглядом, затем наклонила к плечу голову, словно уже приняла решение, но пока ещё сомневалась в его верности, посмотрела на меня, на Зверёныша, на полковника…