Александр Снегирев - Моя малышка

Вернувшись домой, я положил фомку на место. Поросёнок по-прежнему дрых на диване, только теперь он был укрыт одеялом. Стащил из спальни. Димон посапывал на полу в ванной. Я вытер его испачканную щёку, подсунул под тело один конец пледа, а другим укрыл. Димон дёрнулся, раскрыл безумные глаза и заснул снова. Я убрал со стола посуду, вытер крошки. Слил в первый попавшийся стакан остатки из всех бутылок, посмотрел в окно на ночное марганцовочное небо большого города. «А может, зря я Луи Вюиттона взял? Хоть и бестолковая вещь, а дорогая, Маша ругаться будет. И хрен с ним».

– Ну, за тебя, Господи! – И выпил до дна.

Боря объявился вчера в десять вечера. Мы с Машей сидели в итальянском кафе неподалёку от Новодевичьего монастыря. Я доедал разогретую в микроволновке лазанью, когда зазвонил телефон. Сговорились встретиться здесь же и погулять возле пруда.

– Только мне алкоголь противопоказан, – зачем-то уточнил Боря.

Маша отправилась домой. Я пообещал не задерживаться.

– Друг детства, давно не виделись.

– Замёрзнете – зови его к нам.

Боря поразил меня усугубившейся медлительностью. Раньше (последний раз я видел его лет пять назад) он делал между словами пятисекундные паузы, теперь они стали полуминутными. Я, сам парень не слишком болтливый, казался себе неаполитанским торговцем сувенирами, наседающим на молчаливого финского туриста.

– Как Женька поживает, не знаешь? – спросил я Борю о нашем третьем приятеле. Мы все жили когда-то в одном большом доме на Ленинском проспекте. Борин дед по отцу был министром, дед по матери – академиком. Боря жил с матерью. На входной двери у них красовалась латунная табличка с фамилией и инициалами деда-академика, на стене висел его портрет, повсюду была расставлена лакированная гэдээровская мебель. У Женьки семья была совсем другая; его мать, тётя Нора, вышла замуж за кооператора Серёгу, разбогатевшего на торговле водкой «Чёрная смерть». Он купил квартиру в Борином подъезде, где они каждый год делали евроремонт; меняли один голубой турецкий унитаз на другой, сбивали со стен надоевший за двенадцать месяцев жёлтый кафель и клали розовый. Моя же семья была самой обыкновенной: папа военный в отставке, подрабатывающий ночным сторожем на теннисном корте, мама училка английского, бабушка пенсионерка на сильной стадии склероза. У нас был шкаф, списанный из университетской общаги, ковёр, купленный бабушкой в Ташкенте в эвакуации, и книжные полки. На моей кровати, под матрасом, лежала старая дверь от подъезда, которую родичи притащили во время ремонта и каждый год собирались вывезти на дачу.

– Женька с тётей Норой переехали в однушку на Сходненской. Он теперь грузчик цемента на стройрынке.

– А тётя Нора?

– Торгует билетиками на метро.

– Билетики на метро?! – переспросил я. Как умудрилась эта длинноногая красотка угодить на место билетёрши, а её избалованный сын стать одним из обсыпанных серой пылью парней, целыми днями таскающих тяжёлые мешки?! Я вспомнил, как Женька раздаривал малознакомым ребятам во дворе желанные и недоступные в ту пору ботинки «Мартинс» и часы «Свотч». Всё оплачивал отчим Серёга. Оказалось, что года три назад он потерял бизнес, пережил инфаркт, продал квартиру, купил тёте Норе с Женькой однушку на окраине, а себе яхту в Греции. Теперь за деньги катает богатых европейцев по волнам…

Однажды мы с Женькой гоняли на великах по Воробьевым горам. У него был «Швинн» из сплава легчайших металлов за восемьсот долларов, у меня – старая «Десна» со скрипучим седлом. Нам было по шестнадцать, стоял теплый август, вторая чеченская война успешно начиналась. Мы пили пиво из больших пластиковых бутылок и толкались ногами, не сбавляя скорости. Я толкнулся неловко, ступня вмиг проскочила между спицами крутящегося швинновского колеса. Хорошо, Женька тормознул, а то открутило бы мне ступню, как пить дать. Нога застряла намертво. Боль не чувствовалась. Мы были настолько пьяны, что случившееся дико смешило. Это же чудо – просунуть на ходу ногу между спицами соседнего велика, когда она даже и не на ходу туда не пролезает. Я скакал рядом с Женькиным велосипедом на одной ноге. От смеха Женька выпустил из рук «Швинн» и стал хлопать себя по коленкам. Я принялся ловить падающий «Швинн». Его колесо изменило положение, и лодыжку пронзила резкая боль. «Швинн» стал частью меня, малейшее его движение отдавало страданием моей ноги, а Женька не мог унять смех. Я был точь-в-точь как смертельно раненный из кино, ловящий собственные кишки, вывалившиеся из распоротого живота. Потом Женька успокоился и помог мне освободиться. Слегка протрезвевшие, мы поехали домой…