Александр Снегирев - Моя малышка

Впрочем, исключения случались. Однажды, употребив по очереди оба зелья, мы таки угодили в зал. Там стояла тишина, которая бывает в те единственные мгновения, когда дама, объявляющая произведение, уже сошла со сцены, а музыканты ещё не заиграли. Мы ступили на ковровую дорожку центрального прохода. Места у нас, разумеется, были в первом ряду.

Неожиданно мне показалось, что в столь возвышенной обстановке необходимо срочно освежить дыхание. Я хлопнул себя по карманам. В правом выпирала заветная коробочка. В то время я был помешан на мятных драже «Тик-так». Остались ли в коробочке заветные драже, я не знал. Хоть коробочка и была прозрачной, глаза в тот момент показались мне не самым надёжным инструментом, я предпочёл уши. Подняв к уху сжатую двумя пальцами коробочку, я тряхнул её что есть силы. Зал наполнился сухим перестуком. Звук достиг самых пыльных уголков благодаря замечательной акустике и гробовой тишине. Для верности я встряхнул ещё раз, затем отколупал крышечку и высыпал несколько драже в рот.

Скептики могут усомниться в том, что стук мятных драже о стенки коробочки разнёсся на весь зал. Но в тот момент у меня «включились» глаза, я увидел зрителей: и тех, что сидят по обеим сторонам прохода, и тех, что сидят у стен. Все они повернули головы в нашу сторону. Пожилые дамы с завивкой, в очках-хамелеонах, лысые джентльмены в серых парах, юные интеллектуалы с нежной порослью над верхней губой. Кое-кто даже свесился с балкона. Я ощутил себя президентом довольно странной нации, идущим на сцену во время инаугурации, в сопровождении двух верных министров. Не хватало только аплодисментов…

– А меня обокрали… – прервал мои воспоминания Борин тоскливый голос.

– Что-то серьёзное унесли?

Посмотрев по сторонам туманным взглядом, Боря продолжил:

– Я себе рубашку купил… – и опять смолк.

Мы, не спеша, шли вдоль пруда. Я смотрел на друга вопросительным взглядом.

– …отличная рубашка была, голубая, из тонкого шёлка… – Снова молчание.

Я представил себе его, невысокого полненького паренька в голубой шёлковой рубашке, и невольно улыбнулся.

– У тебя что, рубашку спёрли? А я-то решил, что квартиру обчистили! Ну, слава богу!

Тут Боря снова меня огорошил:

– Я с парнем познакомился…

Я разинул рот. Если бы не темень, было бы неприлично. Раньше в гомосексуализме Боря замечен не был. Застенчив с девчонками да, но… Что ж, людям свойственно меняться.

– На концерте в «Китайском лётчике» подваливает ко мне парень… – Боря посмотрел на меня большими грустными глазами и снова умолк.

– Ну?

– …парень в кепке…

Образ похитителя голубых рубашек в кепке, соблазняющего министерско-академических внуков, уже было сформировался в моём воображении, но Боря продолжил:

– …я к тому моменту пьяный был… сильно… Ну, и пригласил этого… в кепке… к себе. Дальше бухать, значит.

Гомосексуализм отменялся. Просто Боря всё тот же, тащит в квартиру с латунной табличкой, портретом деда и лакированными комодами кого попало.

– Приходим, значит… и тут я вырубился… – Боря замолчал и весь как-то сник. Я же, наоборот, оживился. Разговор, наконец, стал интересным.

– Дальше-то что было? – стал я подгонять рассказ.

– Проснулся я оттого, что мать кричит: «Воры! Воры!» Оказалось, этот, в кепке, схватил мою рубашку и смылся. Воришка… – Последнее слово было произнесено с оттенком нежности.

Мы медленно шли дальше. Навстречу попадались хозяева больших злых собак, по обыкновению выгуливающие своих любимцев очень поздно, когда женщины с болонками и микроскопическими терьерами уже видят десятый сон.

– Как Инна Семёновна поживает? – спросил я Борю про его матушку.

– Экстрасенсами разными увлекается, на сеансы ходит и меня с собой таскает. Говорит, скоро будет смещение полюсов, типа конец света, и надо карму чистить, пока не поздно… а твои как?

– Отец дома сидит, мать ещё работает…

Повисла пауза.

– А помнишь, как Женька из больницы вернулся?.. – вспомнил Боря.

Нам стукнуло по девятнадцать, террористы были побеждены на всей территории Чечни, а Женька вернулся после второго лечебного курса в наркодиспансере. Мы бухали на районе, а потом пришли во двор к старой карусели – деревянному кругу на железной трубе, вкопанной в землю. Женька подошёл к одному из кустиков можжевельника, росших вокруг.

– Я Господь! – заявил Женька и поджег кустик. Смолянистое растеньице вспыхнуло, как факел. Через несколько секунд от него остался тонкий, обугленный скелетик.