Александр Снегирев - Моя малышка

Тёплым весенним вечером я пригласил к себе Надю из рекламного отдела. Было много работы, и мы решили не сидеть в душном офисе, а продолжить в неформальной обстановке. Мы остановились перед бойко горящей кнопочкой левого лифта. Судя по звуку удаляющихся противовесов, кабина спускалась.

– Ну так вот, Катюха мне говорит, нравится мне Серж, он такой крепкий, а Колька… его жалко… – щебетала Надя.

– Ага… – На правый лифт я, как и все остальные, давно не смотрел, но тут заметил краем глаза что-то необычное. Двери правого лифта были разомкнуты, как губы мертвеца, а лампа потухла. Глазок кнопки не горел. По спине пробежали мурашки, я вошел в кабину.

– Она с этим Колькой и в аптеку ходит очки ему заказывать, и пуговицы ему пришивает, я ей говорю, дура, Серж такой красавец, что ты с этим лохом связалась! А она, жалко, мол, кто ж его пожалеет, если не я…

От прежней удали машины не осталось и следа. Стенки, некогда переливавшиеся благородной матовостью, потускнели, хромированные кнопки покрылись слоем пыли.

– …и тут они с Колькой наткнулись на Сержа на улице, представляешь! Она ему очки протирала, и тут Серж с друзьями идёт навстречу! Умора!

Правый лифт был мёртв. Рядом остановилась левая кабина. Две хохочущие девушки побежали на улицу.

– Катюха говорит, что он покраснел весь, надулся, не знал, что сказать. Прикинь, такой прыщ его обошёл! Катька говорит, что он просто умер от ревности! Жалко, конечно, но что поделаешь.

В тот день мы с Поросёнком прогуливали «Политические процессы в современной России». Мы учились на кафедре политических наук. По замыслу преподавателей, из нас должны были получиться помощники депутатов и хоть один глава администрации президента.

День был тёплый, сентябрьский. Вокруг все было синее и золотое. Листья на тротуаре цветом и скукоженностью напоминали кукурузные хлопья. Воздух звенел, как прозрачный айсберг. Хотелось потереться щекой об уголок этого айсберга. Мы сидели у Поросёнка, раздумывая, чем бы заняться.

– Слушай, а где твоя духовушка? – осенило меня. – Из окна по банкам постреляем!

– Нет ещё с весны… Я что, тебе не рассказывал?! – удивился Поросёнок.

– Нет, а что случилось?

Поросёнок приосанился и неторопливо закурил.

– Просыпаюсь я как-то весной и решаю в университет не ходить…

Я усмехнулся, за полгода ничего не изменилось. Поросёнок продолжил:

– Оделся и пошёл к родителям завтракать…

Дело в том, что Поросёнок жил и теперь живёт в шестиэтажном дореволюционном доме. На каждом этаже по две квартиры. Квартира Поросёнка на пятом, а квартира напротив принадлежит его родителям. Раньше здесь были коммуналки; в той, где теперь обосновался Поросёнок, жила его бабушка, в той, что напротив, – дедушка, который тогда ещё дедушкой не был, и становиться им не планировал. Потом бабушка и дедушка поженились, семьи выросли, другие жильцы разъехались, и к моменту передачи жилья в частную собственность в квартирах остался только Поросёнок с родителями. У родительской квартиры окна выходят во двор, у Поросёнка – в переулок.

– …Отец уже ушёл, мать только собиралась. Она меня спрашивает: «Ты почему не в университете?» А я говорю: «Нам сегодня к третьей паре, а еда есть какая-нибудь?» – «Сырники на столе, сегодня осторожнее, по радио сказали, фашисты будут праздновать день рождения Гитлера»…

– Так это в тот день было?! – Я хорошо запомнил последнее двадцатое апреля…

– В тот… слушай дальше. Я проводил мать, запер дверь и вернулся на кухню. Съел сырники, запил чаем, закурил. Заняться нечем. Стал смотреть в окно. Дворник Гриша подметал асфальт. Тут я вспоминаю про моё духовое ружьё. На пятьдесят метров оно било прицельно. До Гриши было не больше тридцати – сорока. Я придвинул к окну дубовую консоль, – он указал на антикварную бандуру с ножками в виде звериных лап. – Снял ружьё со шкафа, достал коробку пуль. Вскипятил чайник, принёс остатки сырников. Расставил всё на консоли: чашку, тарелку с сырниками, коробку с пулями. Кладу рядом ружьё. Придвигаю кресло, располагаюсь. Хлебнул чаю. Несладкий… Сбегал за крыжовенным вареньем на кухню. Гриша всё ещё метёт.

– Ну давай уже, не тяни! – подгоняю я, изнывая от нетерпения.

Упиваясь собственным красноречием, Поросёнок не спеша рассказывал дальше:

– Прикрываю слегка окно. Задергиваю занавески. Вкладываю пульку в ствол…

В кого мой друг такой эстет, не пойму. Даже хулиганство он способен обставить по всем канонам изящества…