Сара Аллен - Первые заморозки

— Можно мне попрощаться с Чарли? — спросила Сидни, надеясь перенести этот разговор на улицу.

Теперь к ним было приковано внимание всего салона.

Но Вайолет была непоколебима:

— Он спит.

Ни слова больше не говоря, Сидни вытащила из кармана своего фартучка какие-то деньги и протянула их Вайолет. Та так же молча взяла их и вышла.

— Она что, обворовывала вас? — поразилась Джейни.

— Я не хочу это обсуждать, — отозвалась Сидни, не оборачиваясь к ней.

Она была в курсе этого факта уже несколько недель, но все это время надеялась, что ее настойчивость, ее непоколебимая вера в Вайолет заставят девчонку измениться.

Но Вайолет, похоже, все-таки была неисправима, глубоко внутри, куда Сидни доступа не было. Сидни могла видеть лишь внешнюю оболочку, молодую и податливую. Да и та обещала закостенеть с возрастом.

Но как бы сильно это ее ни расстраивало, то, что она увозила малыша Чарли, ранило куда сильнее. Чарли, этого милого, невинного малыша. Сидни подошла к окну и стала смотреть, как Вайолет заводит мятую серую «тойоту-короллу» и уезжает прочь.

И на душе у нее от этого стало так тоскливо, так больно и так пусто, что из глаз сами собой потекли слезы.

Вечером Сидни вернулась в тихий дом. Она очень надеялась обнаружить что-нибудь, способное отвлечь ее от печальных мыслей: может, Генри сожжет кукурузные лепешки, которые он пек по меньшей мере раз в месяц, потому что так делал его дед, или Бэй попытается оспорить свой домашний арест.

Но ее надежды не оправдались. В доме было так тихо, что тишина оглушала.

Сидни подошла к лестнице и, позвав Бэй, спросила, что та хочет на ужин. Домой ее привезла Клер, потому что из-за Вайолет на работе у Сидни случился завал.

— Я поела у тети Клер, — отозвалась Бэй равнодушно.

Они практически не разговаривали с самой субботы. Бэй, похоже, воспринимала наказание спокойно, даже слишком спокойно, как будто ее покорность была очередным способом дать Сидни понять, что она все не так понимает.

Сидни отправилась в кухню. Рядом с холодильником висела маленькая грифельная доска, такая старая, что за годы использования буквы, многажды начертанные и стертые, стали проступать сквозь ее поверхность, точно слова, написанные где-то глубоко под толщей воды. Генри написал, что задержится и будет дома поздно, потому что ему нужно починить какой-то агрегат, сломавшийся днем. Как и Бэй, он никогда не пользовался телефоном. Она жила с парочкой луддитов.

Как была, прямо в плаще и с сумкой на плече, про которую совершенно забыла, Сидни открыла дверцу холодильника и заглянула внутрь. Есть ей не хотелось.

Она захлопнула дверцу и потянулась за телефоном.

— Я не отрываю? — спросила она, когда Клер сняла трубку.

— Нет, — ответила Клер. Она всегда так отвечала. — Как прошел день?

— Хуже не бывает. Бэй у себя в комнате, Генри еще нет дома, а у меня на душе… «Выжженная пустыня», — вертелось у нее на языке.

— Ты поговорила с Бэй?

— Нет.

— А с Генри?

— Тоже нет.

— Если ты ничего им не объяснишь, они ничего и не поймут, — сказала Клер.

Сама она никогда никому ничего не объясняла, иногда даже Тайлеру. Тайлер был слишком часто погружен в свои собственные мысли. Но это было именно то, в чем нуждалась Клер, — в присутствии в своей жизни человека, который постоянно маячил бы где-то рядом, дразнил ее и заставлял выбраться из своей раковины. Сидни же всегда нужен был кто-то, кто «заземлял» бы ее, был для нее надежным якорем. Генри.

— Я знаю.

Сидни устремила взгляд в кухонное окно, слушая шумы дома Клер в трубке. Ее сестра, судя по всему, тоже была на кухне. Сидни показалось, что загремела какая-то посуда, потом потекла вода. Где-то в отдалении засмеялась Мария. Куда-то пошел Тайлер.

— Ты ведь знаешь, если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь, я тоже всегда рядом, — в конце концов произнесла Сидни.

— Я это знаю. Люблю тебя.

— И я тебя.

Сидни положила трубку и вышла из кухни на заднее крыльцо. Там стояли два плетеных кресла, и Сидни опустилась в одно из них.

В полях, начинавшихся за домом, было так темно, что Сидни не могла различить, где заканчивались поля и начиналось ночное небо. Ей в свое время нелегко было привыкнуть к миру без уличных фонарей, но он сближал их с Генри, и ей это нравилось. Когда они только поженились, то каждый вечер выходили посидеть на этом крыльце. Генри рассказывал, его дед с бабкой делали то же самое, потому-то он до сих пор и не выкинул эти кресла. Он иногда говорил — ему кажется, что он до сих пор видит, как они сидят рядышком, как она роняет руку, а его дед подхватывает ее и сжимает в своей.