Сара Аллен - Первые заморозки

— Не за что, Расселл, — ответила она, и он с облегчением захлопнул дверь у нее перед носом.

От него не укрылся тот факт, что в его отсутствие она обшарила его номер, но упоминать об этом он не стал. У него была привычка всегда класть поверх сложенных вещей волосинку — волосинку из длинного белокурого локона, которую дала ему на память одна из девушек, выступавших в пип-шоу, по имени Добродетельная Белинда. Это был его способ определить, не рылся ли кто-нибудь в его вещах. Энн скрупулезно вернула все в точности на свои места — за исключением той самой волосинки.

И разумеется, афишки с изображением Великого Бандити.

Он не оставлял надежды, что она вернет ее — не потому, что ее осведомленность о том, кто он такой, могла представлять для него какую-то угрозу, а потому, что таких афишек оставалось у него всего три. Они были единственным, что сохранилось у него от циркового прошлого, если не считать колоды карт Таро, гипнотического кристалла и парчового халата. Разумеется, оставались еще воспоминания, как хорошие, так и плохие, потому что он никогда не забывал ни единой мелочи; память его была подобна кинопленке, которая постоянно прокручивалась у него в голове. И тем не менее приятно было иметь и осязаемый предмет, который можно потрогать, — это напоминало бы ему о том, что прошлое не было выдумкой. Для него грань между вымыслом и реальностью порой бывала очень, очень тонка.

Он подошел к кровати и присел на край. Потом поставил тарелку себе на колени и принялся есть, смакуя каждый кусочек.

Пять дней, поразился он про себя. Он находится здесь уже целых пять дней.

Раньше он всегда управлялся за два. Приехал — уехал. Он был проворнее в ту пору, когда только покинул бродячий цирк. И ставки тогда тоже были выше. Цели были крупнее, и речь шла о куда более серьезных деньгах, так что быстро смыться было жизненно важно. Теперь же он перебивался исключительно всякой мелочовкой. И компромата у него набиралось меньше, и стоил он намного дешевле, так что спешить ему было практически некуда. Теперь главным мотивирующим фактором для него стала еда. Еда и мягкая постель.

Встреча с сухопарой пронырливой Энн Эйнсли оказалась подарком судьбы. Он и сам не отдавал себе отчета в том, насколько устал, пока не оказался на этой огромной мягкой кровати с горой подушек и подушечек. Комната в лиловых тонах была тихой и роскошной, и он чувствовал себя здесь почти… осмелится ли он произнести это вслух? Почти в безопасности.

А это значило, что пора уезжать. Любой, кто проработал с его в бродячем цирке, знал, что чувство безопасности означало утрату бдительности, а утрата бдительности ни к чему хорошему не вела.

Так что он получит деньги с Клер Уэверли и поедет дальше.

Его ждет Флорида.

Палаточный лагерь, в котором он проводил зимы, назывался «Шапито» и представлял собой место, где удалившиеся от дел циркачи, находившиеся в бедственном финансовом положении, могли перекантоваться несколько месяцев, получая бесплатную кормежку и медицинскую помощь. Организовал его один бывший циркач, которому впоследствии посчастливилось разбогатеть. Предназначался лагерь главным образом для пожилых циркачей и артистов из шоу уродцев, но и сотрудников передвижных парков развлечений тоже прочь не гнали. Из труппы сэра Уолтера Тротта в живых осталось всего несколько человек. Расселл время от времени сталкивался там то с зазывалой, то с механиком из их старой труппы, и они улыбались и кивали друг другу при встрече. Все они были в курсе, что случилось с первым Великим Бандити в том поле в Арканзасе. Всю жизнь Расселл собирал на людей компромат, складывал чужие секреты в копилочку до тех времен, пока не представится возможность на них подзаработать, и тем не менее другие истово хранили тот единственный секрет, который способен был уничтожить его самого.

Иногда сложно судить, на какой стороне морального компаса находится каждый из нас. Слишком уж много факторов, которые на это влияют.

Никто не знал, как на самом деле звали первого Великого Бандити. Ходили слухи, что он состоял в труппе с самого ее основания, с Всемирной выставки в Чикаго. Кожа у него была такая загрубелая, что казалась выдубленной, а один глаз был стеклянный, и все же он был красив какой-то странной экзотической красотой. На женщин он всегда действовал как магнит; они просто млели, когда он склонялся к ним поближе, чтобы выведать все их маленькие секреты: что они в прошлый раз ели, какие инициалы выгравированы на их медальонах. Он неизменно оставлял их в полном убеждении, что он настоящий провидец, после чего говорил ровно то, что все они желали услышать: что их будущее наполнено драгоценностями и прекрасными детьми.