Такэо Арисима - Женщина

Когда в комнату вбежал испуганный служащий, Йоко, спрятав револьвер под одеяло, уже просто плакала. Чтобы скрыть неловкость, портье спросил:

– Вам что-нибудь приснилось? Вы так громко кричали, что я вбежал, даже не постучавшись…

– Да, мне приснилась черная бабочка, – ответила Йоко. – Такая противная! Выгоните ее поскорее.

Сказав это, Йоко вытерла слезы.

С каждым припадком Йоко все больше мрачнела. Временами ей казалось, что, кроме того мира, который она сама себе придумала, есть еще один мир, непостижимый, загадочный, и что она живет то в одном мире, то в другом. Сестры со страхом следили за ее дикими выходками. Курати не раз просил Айко прятать ножи и другие режущие предметы.

Только при Ока Йоко не позволяла себе ничего подобного, и он, видимо, не придавал серьезного значения тому, что говорили о ней младшие сестры.

В один из июньских вечеров Курати после долгого перерыва пришел к Йоко и пил сакэ в комнате, выходившей окнами в сад. Стемнело, в доме зажгли свет, и из криптомериевой рощи слетелось множество мелких мошек, которые, назойливо жужжа, кружились вокруг лампы. Под крышей летали рои москитов. Йоко в простом летнем кимоно, из-под которого отчетливо проступали худые плечи, в строгой позе сидела за обеденным столиком, нервно теребя воротник и отгоняя веером москитов, привлеченных ароматом сакэ. Йоко и Курати уже не беседовали, как прежде, когда они могли говорить до бесконечности, и темам, казалось, не будет конца. Стоило им заговорить, как сами собой вылетали неприятные слова, и они умолкали.

– Саа-тян все капризничает? – отпив глоток сакэ, спросил вдруг Курати, словно это было очень важно, и шумно вздохнул, как бы стремясь выдохнуть вместе с воздухом и плохое настроение.

– Да, она просто невыносима, особенно последние несколько дней.

– Это бывает. Не надо только обходиться с ней так строго.

– Мне иногда в самом деле хочется умереть, – ни с того ни с сего вдруг выпалила Йоко.

– И у меня такое бывает. Человеку, попавшему в беду, довольно трудно выкарабкаться. Он, как судно, давшее течь, обречен на гибель… Но я попробую бороться… Главное, не бояться риска, тогда все преодолеешь.

– Совершенно верно! – подтвердила Йоко, в упор глядя на Курати лихорадочно блестящими глазами.

– Что, этот тип Масаи бывает здесь? – сменил тему разговора Курати. Йоко не боялась признаться, потому что была уверена, что Курати отнесется к этому сравнительно спокойно, в крайнем случае скажет: «Этот дрянной человечишка ищет твоей поддержки, но теперь все равно ничего не исправишь. Помогай ему, чтобы он хотя с голоду не подох». Однако то ли из опасения, что Курати упрекнет ее в скрытности, то ли считая, что и у нее могут быть секреты, раз они есть у Курати, – в общем из ей самой неясных побуждений, она ответила отрицательно:

– Нет.

– Не бывает? Ну, не выдумывай! – укоризненно произнес Курати.

– Нет, – стояла на своем Йоко, глядя в сторону.

– Дай-ка мне веер. Комары покоя не дают… Я знаю, что он приходил.

– Кто это тебе сказал такую чепуху?

– Неважно кто…

Йоко рассердил уклончивый ответ Курати, и она промолчала.

– Йо-тян! Не в моем характере угождать женщинам. Не думай, что ты можешь врать мне, ни в грош меня не ставя.

Йоко не отвечала. Курати раздражала ее манера дуться.

– Послушай, Йоко! Так приходит или не приходит Масаи? – резко спросил Курати. Его, видимо, не столько интересовал сам этот факт, сколько хотелось заставить Йоко признаться во лжи. Йоко обернулась к Курати и с удивлением посмотрела на него.

– Я ведь сказала, что нет, и ничего другого ты от меня не услышишь. Не знаю, может, твое «нет» совсем не такое, как мое?

– Черт, сакэ в горло не идет. Я с трудом выкраиваю время, чтобы прийти к тебе и отдохнуть, а ты придумываешь всякие глупости и упрямишься из-за чепухи. Какая тебе от этого польза?

Печаль переполняла сердце Йоко. Ей хотелось пасть ниц перед Курати и с мольбой сказать ему: «Я тяжело больна и уже не могу быть, как прежде, твоей настоящей любовницей. Очень жаль, что я доставляю тебе огорчения. Но, прощу тебя, не покидай меня, люби. Пусть я не могу принадлежать тебе телом, но сердцем, пока оно бьется, я хочу оставаться твоей возлюбленной. Я не могу иначе. Пожалей меня и позволь хотя бы отдать тебе свое сердце. Если ты мне прямо скажешь о том, что хочешь вызвать сюда жену, я не стану возражать. Только жалей и люби меня!» Может быть, слова мои тронут Курати и он скажет со слезами: «Я люблю тебя, но и жену не в силах забыть. Ты очень хорошо сказала. Я воспользуюсь твоим добрым советом и возьму к себе свою несчастную жену. Она оценит твое золотое сердце. С женой у нас будет семья, а с тобой – любовь». Как счастлива была бы Йоко, если бы такой разговор был возможен. Она бы переродилась, перед ней открылась бы настоящая, чистая жизнь. Сладкие слезы подступили к горлу. Но если Курати скажет: «Не говори глупостей. Я люблю одну тебя, а жену давно забыл. Тебе надо лечь в больницу, все расходы я оплачу», – значит, безжалостно будут втоптаны в грязь искренние слова Йоко, ее светлые мысли, и это будет для нее страшнее мук ада. Даже если есть один шанс против ста получить второй ответ, у Йоко не хватит мужества обратиться к Курати с такой мольбой. Его самого, наверное, мучают подобные мысли. Он стремится найти прежнюю Йоко, не такую безнадежно далекую, стремится хотя бы на короткий миг вернуть прошлое и отодвинуть пустоту и отчаяние, к которым они пришли. Йоко хорошо это знала, глубоко, всей душой сочувствовала Курати и все же при встречах с ним не могла побороть в себе жгучей ненависти, желания убить его.