Полумрак - Книга Натаниэля

– Я все смог. – сказал Сатана. – Другое дело, что билеты не смогли. Давай лучше сходим на Моцарта.

– Моцарт умер. – сказал Господь. – Как, впрочем, и все. – добавил Он, подумав.

– Тем нам легче.

– Ну ему-то не легче.

Сатана вздохнул.

– О чем Я и говорил…

– А Ты помнишь, что было на первый день Матери?… То есть на прошлый?…

– Помню. – сказал Господь. – Но это был результат стечения обстоятельств.

– Ты всемогущий Демиург! – воскликнул Сатана. – Ты есть Вся Вселенная! Ты и управляешь всеми обстоятельствами!

– Спасибо, что напомнил, а то Я чуть не забыл. И кто бы чем ни управлял, это все равно было стечение обстоятельств! – ответил Господь. – И то, что Я есть Вся Вселенная и всемогущий Демиург, не значит, что у Меня не может быть плохого дня.

– По-моему ясно было, что затея неудачная уже тогда, когда Ты сломал ноготь. Мне, во всяком случае, потому что ноготь был мой.

– Так вот. – сказала тень отца Гамлета. – Я стал магом. Магом стал и мой брат. Мы стали искушены в черном искусстве, и скоро я с ужасом начал понимать, что брат мой, твой дядя, замыслил нечто злое, когда мои помыслы были обращены лишь к знанию. Я отсек себе руку, чтобы…

– Что? – удивился Гамлет.

– Отсек себе руку, – повторила тень, – мечом. Чтобы зло не завладело мной.

– У тебя две руки. – сказал Гамлет.

Тень примолкла.

– Точно? – спросила она обескураженно через пару минут.

– Можешь сам убедиться.

Труп на каменной скамье шевельнулся, заставляя пламя свечи дрожать.

– Точно, – сказала тень удивленно, – а когда она отросла-то?

– Руки не отрастают, папочка. – сказал Гамлет ласково. – Это билет в один конец.

– В какой конец? – спросила тень.

– В один. – объяснил Гамлет так же ласково.

Тень снова замолчала.

– Ну кому-то же я отсек руку, – сказала она неуверенно, – я же точно помню.

– Ну не себе, – сказал Гамлет, – это наверняка.

Тень еще раз замолчала.

– Ты меня разыгрываешь. – сказала она наконец. – Ты приволок чью-то руку и приделал, пока меня не было.

Гамлет покачал головой.

– Ну что ж, – вздохнула тень, – несделанного не воротишь.

– Сделанного. – поправил Гамлет.

– Несделанного! – воскликнула тень.

– Правильно говорить – сделанного.

– А я сказал – несделанного.

– А правильно – сделанного!

– Ладно, ладно. – тень страдальчески подняла руки, тело отца снова шевельнулось, испустив волну удушающей вони. – Сделанного не воротишь. О чем я говорил?…

Гамлет прикусил нижнюю губу.

– Вообще-то конечно можно и «несделанного»… – сказал он.

– А заткнись ты! – крикнула тень.

Они помолчали.

– Так вот, – продолжила тень, убедившись, что Гамлет не собирается говорить. – я отсек кому-то руку, чтобы зло не завладело мной…

Розенкранц еще раз посмотрелся в зеркало и снова что-то поправил.

Гильденстерн нервно затрещал костяшками.

– Че ты волнуешься, – заметил Розенкранц, – он в конце концов наш бывший школьный товарищ.

– Школьный, да, – согласился Гильденстерн, – но это за рамками действия. Мало ли, может он нас лупил там.

– Где там?… – Розенкранц засунул ноготь между передними зубами.

– В школе. – Гильденстерн начал барабанить пальцами по коленям. – Это же тоже «школьные товарищи», может он нас в дерьме утопить пытался, но что уж там, кто старое помянет, детство золотое… А за этим, да там, мрачная взаимная ненависть.

Розенкранц принялся укладывать небольшой локон, регулярно облизывая пальцы.

– Даже если и так, – заметил он, – что он тебе сделает-то? Укусит?

– А почему нет? – ответил Гильденстерн. – Это ж Гамлет, тот самый Гамлет, он говорит всем Правду, и поэтому его считают сумасшедшим, почему ему меня не укусить-то?

Розенкранц отошел от зеркала и неспешно уселся, положив руки на колени.

– А ты успокойся, – посоветовал он, – про нас в конце концов тоже кино сняли.

– Постмодернистское же, – сказал жалобно Гильденстерн, – и вообще мы с тобой идиоты идиотами. А дело серьезное, трагедия, идиоты задолго до конца помрут.

– Да, – согласился Розенкранц, – тут не повезло. А что, ты б комедию предпочел?…

Гильденстерн задумался.

– Не, наверное нет, – сказал он, – комедия – дело серьезное, вдруг еще воздастся по заслугам,

Он встал и начал прохаживаться взад-вперед.

– С другой стороны, – вдруг сказал он, – все это становится похожим на фарс, правда?

Розенкранц пожал плечами.

– Тогда еще все может обойтись, – сказал Гильденстерн, – главное ты с ним не спорь, хорошо? Пускай у него монолог будет, ему это нравится. Он монологи любит.