Ричард Йейтс - Дорога перемен

— Ты не устала?

— Не особенно. Даже встряхнулась. Я уже сто лет не ездила в город. Хотела устроить тебе сюрприз и в обед заскочить в твою контору, но не было времени. В чем дело?

— Ни в чем. Просто я ошарашен тем, сколько ты всего успела за один день. Впечатляет.

— Ты злишься. О, я тебя понимаю! — Эйприл скорчила жеманную рожицу супруги из телевизионной комедии. — Тебе неприятно, что я за все хватаюсь сама.

— Да нет, что за глупости? — возразил Фрэнк. — Я вовсе не злюсь. Пустяки.

— Нет, не пустяки. Это вроде моих поползновений стричь газон и всякого такого. Конечно, паспорта и бюро путешествий надо бы оставить тебе, но я оказалась в тех местах, и было глупо не зайти. Все равно, извини, пожалуйста.

— Слушай, хватит, а? Сейчас я и впрямь начну злиться. Все, проехали.

— Ладно.

Фрэнк листал учебник.

— Вряд ли он нам подойдет. В смысле, это не для начинающих.

— Бог с ним. Я второпях схватила, а уж потом увидела, что книжонка выпендрежная. Вот тоже — надо было оставить тебе, ты в этом лучше разбираешься.

На следующий вечер Эйприл виновато сообщила, что у нее плохие новости:

— То есть не совсем плохие, но неприятные. Нынче прикатила миссис Гивингс и с жутким официозом пригласила нас завтра на ужин. Естественно, я отказалась — мол, нет няньки. Тогда она попыталась захомутать меня на следующую неделю, и я все отбрехивалась, а потом сообразила: нам же все равно с ней встречаться насчет продажи дома; и тогда говорю: может, вы к нам придете?

— О господи!

— Не волнуйся, они не придут. Ты же ее знаешь: все бубнила, что не хочет нас обременять, — вот же зануда! — а я говорила, что нам все одно надо повидаться по делу, и так битых полчаса, пока я не уломала ее на завтрашний вечер. Она придет одна, после ужина, только ради делового разговора, и тогда, бог даст, мы ее больше не увидим до продажи дома.

— Чудесно.

— Вот тут и закавыка. У меня совершенно вылетело из головы, что на завтра мы приглашены к Кэмпбеллам. Я позвонила Милли, снова наплела про няньку, и она, похоже, искренне огорчилась. Тебе известно, какой она бывает — точно ребенок. Я опомниться не успела, как согласилась прийти сегодня. Вот такие выходные — нынче Кэмпбеллы, завтра Гивингс. Мне ужасно стыдно, Фрэнк.

— Ладно, ничего. Это и есть твои плохие новости?

— Ты вправду не сердишься?

Фрэнк ничуть не сердился. Умывшись и сменив рубашку, он даже почувствовал, что ему не терпится поведать Кэмпбеллам о своих планах. Подобные затеи всегда кажутся нереальными, пока о них кому-нибудь не расскажешь.

— Слушай, Эйприл, — говорил он, заправляя рубашку в брюки, — мы сообщим миссис Гивингс о своих намерениях, но ей вовсе не обязательно знать, что именно мы собираемся делать в Европе, правда? По-моему, она и без того считает меня прохиндеем.

— Разумеется нет. — Эйприл будто даже удивилась возможности оповестить миссис Гивингс о чем-то еще, кроме желания продать дом. — Какое ее собачье дело? Если уж на то пошло, можем и Кэмпбеллам ничего не говорить.

— Нет, им-то мы скажем… — поспешно возразил Фрэнк; он чуть было не сказал «ведь они наши друзья», но вовремя прикусил язык. — Конечно, мы не обязаны им что-то рассказывать, но почему бы и нет?

Шеппард Сирс Кэмпбелл обожал чистить ботинки. Эта любовь расцвела в армии (в составе прославленной воздушно-десантной дивизии Шеп участвовал в трех операциях), и пусть гражданские штиблеты из кордовской кожи не приносили такого наслаждения, как тяжелые парашютистские ботинки, ядреный запах ваксы и согбенная поза неразрывно ассоциировались с солдатским братством. Нынешнюю чистку сопровождала песенка тех времен, в которой похабные словечки заменялись лихим прищуром и губным дребезжащим звуком, имитирующим партию духовых с сурдиной, а паузы между куплетами заполнялись глотком пива из приготовленной банки. Закончив с одним ботинком, Шеп выгнул спину, почесал желтоватую подмышку и протяжно, от души рыгнул.

— Душенька, когда приходят Уилеры? — спросил он жену, которая пристально разглядывала свое отражение в зеркале туалетного столика с оборчатой накидкой.

— В полдевятого, милый.

— Ох ты! Надо пошевеливаться, а то ведь еще душ принимать.

Сощурившись, Шеп изучил сияющий носок правого ботинка, взял бархотку и, вновь сев на корточки, принялся за левый.

На его лице застыла флегматичная мина деревенского мужика, которая ныне появлялась нечасто и приберегалась для особых оказий вроде чистки башмаков или смены покрышек, но в ней читались следы того страстного желания, что некогда целиком овладело его душой. Долгие годы, юношей и мужчиной, он мечтал стать бесчувственным хамом, быть своим среди угрюмых парней и мужиков, чьи реальные или воображаемые насмешки преследовали его в детстве, и волевым усилием отринуть невероятно постыдные факты своей жизни: что взрастили его в череде особняков и пентхаусов в окрестностях Саттон-Плейс, что обучался он у репетиторов, а с другими детьми играл лишь под улыбчивым присмотром английских «нянюшек» и французских «мамзелей», что состоятельная разведенная матушка до одиннадцати лет заставляла его каждое воскресенье облачаться в «прелестные» клетчатые килты, доставлявшиеся от «Бергдорф-Гудман».