Ричард Йейтс - Дорога перемен

Выйдя на асфальтовую дорогу у подножья холма, он позволил сумбурным мыслям окунуться в жестокую грезу: все это лишь кошмар, и за следующим поворотом откроется его сияющий огнями дом, где она стоит у гладильной доски или с журналом свернулась на диване («Что случилось, Фрэнк? Ты весь вымазался! Разумеется, со мной все в порядке…»).

Но потом он увидел свой дом с черными окнами — единственный на всей улице темный дом, смутно белевший в лунном свете.

Она очень старалась не запачкать его кровью. От двери ванной к телефону и обратно протянулась дорожка из крохотных капель, все другие следы были замыты. У ванного слива лежали два тяжелых полотенца, насквозь пропитавшихся красным. «Я подумала, так будет проще с ними управиться, — услышал он ее голос. — Можно завернуть их в газету и отнести на помойку, а потом хорошенько ополоснуть ванну. Правда?» На дне бельевого шкафа он нашел спринцовку с остывшей водой — наверное, она спрятала ее от бригады «неотложки». «Я решила, лучше убрать ее с глаз долой; не хотелось отвечать на дурацкие вопросы».

Голос ее все звенел в голове, когда он принялся за работу. «Ну вот, это сделано», — сказал голос после того, как он затолкал газетные свертки в мусорный контейнер у кухонной двери, и не покинул его, когда на четвереньках он отскребал кровавую дорожку. «Милый, на влажную губку посыпь немного моющего средства… возьми в шкафчике под раковиной. Должно отчистить. Ну вот, что я говорила? Чудесно. Посмотри, я на ковре не накапала? Вот и хорошо».

Разве она может быть мертвой, если здесь живет ее голос, если он всюду чувствует ее присутствие? Он закончил с уборкой, больше дел не осталось, кроме как ходить по комнатам, включать и выключать свет, но и тогда она была реальна, как запах ее одежды в платяной нише. Он долго стоял, обнимая ее платья, и лишь потом в гостиной нашел ее записку. Едва он успел ее прочесть и выключить свет, как увидел машину Кэмпбелла, сворачивавшую на подъездную аллею. Он быстро вернулся в спальню и спрятался в нише среди одежды. На улице заглох мотор, потом скрипнула кухонная дверь, послышались неуверенные шаги.

— Фрэнк! — хрипло окликнул Шеп. — Ты здесь?

Было слышно, как он, спотыкаясь, бродит по комнатам и ругается, нашаривая на стене выключатель. Потом Шеп ушел, вдали растаял шум его машины, и тогда он выбрался из своего убежища и сел возле темного венецианского окна, сжимая в руке записку.

После того как его перебили, голос Эйприл больше с ним не разговаривал. Он долго пытался его вернуть, подсказывал ему слова, опять залезал в нишу и рылся в ящиках туалетного столика, уходил в кухню, надеясь, что в шкафчиках или сушилке с тарелками и кофейными чашками непременно отыщется ее тень, но голос исчез.

В последующие месяцы Милли Кэмпбелл неоднократно пересказывала эту историю, и по ее словам выходило, что все должным образом утряслось.

— Разумеется, — поежившись, добавляла она, — если учесть, что ничего страшнее нам пережить не доводилось. Правда, милый?

Шеп соглашался. В этих декламациях его роль ограничивалась тем, что он мрачно пялился в ковер, временами покачивал головой и двигал челюстью, пока жена не подавала реплику, после которой следовало коротко подтвердить ее слова. Шеп был очень рад, что основную говорильню она взяла на себя; вернее, был рад этому всю осень и зиму. К весне уже хотелось, чтобы для беседы жена выбирала иную тему.

Раздражение почти достигло предела в одну майскую пятницу, когда Милли вновь завела шарманку для новых знакомых по фамилии Брейс — супружеской пары, недавно въехавшей в дом Уилеров. Почему-то казалось предательским кощунством изливаться перед людьми, которые потом станут обсуждать эту историю в том самом доме, и кроме того, Брейсы являли собой весьма неблагодарную аудиторию — с непроницаемым видом они вежливо покачивали головами, выражая сочувствие тем, кого никогда не знали. Но больше всего изводил женин голос, слишком уж смакующей удовольствие от рассказа. Она ведь наслаждается этим, глядя на жену поверх стакана с виски, думал Шеп, когда та добралась до ужасов следующего дня. Ей-богу, просто кайфует.

— …значит, к утру мы оба чуть с ума не сошли, — повествовала Милли. — Мы же понятия не имели, куда делся Фрэнк; названивали в больницу — может, там чего знают, да еще надо было притворяться перед детьми, что все нормально. Но они догадывались — что-то не так, это ж дети, они все чувствуют. Я кормила их завтраком, и тут Дженифер так посмотрела на меня и говорит: «Сегодня мама нас заберет, да?» А сама, знаете, вроде как улыбается, будто понимает, что спрашивать глупо, да вот обещала братику. Я вся обмерла и говорю: «Милая, точно не скажу, я не знаю маминых планов». Ужас, правда? Но ничего другого в голову не пришло… Часа в два мы опять позвонили в больницу, и нам сказали, что Фрэнк только что ушел — он заезжал подписать бумаги, ну и выполнить всякие там формальности, когда кто-нибудь умирает, а немного погодя он приехал к нам. Едва он вошел, я говорю: «Фрэнк, чем нужно помочь?» Только скажи, говорю, мы все сделаем… Ничего не надо, отвечает, вроде, все уже сделано. Я, говорит, позвонил брату в Питсфилд — у него, знаете, есть брат, много старше, вообще-то у него два брата, но он о них никогда не рассказывал, я даже забыла о его родне, — и они с женой, говорит, завтра прилетают помочь с детьми, похоронами и всякое такое. Ладно, говорю, только, пожалуйста, ночуй у нас. Нельзя тебе одному с детьми в твоем доме. Ладно, говорит, переночую, а сейчас, говорит, я хочу увезти детей и обо всем им рассказать. Так и сделал. Вышел во двор, дети бросились к нему, он сказал «привет», усадил их в машину и увез. Ничего печальнее я в жизни не видела. Никогда не забуду, что сказала Дженифер, когда вечером он привез их обратно. Было уже поздно, им давно пора спать, оба сонные; я укладывала Дженифер, и тут она говорит: «Милли, знаете что? Мама теперь в раю, а мы ужинали в ресторане».