Катажина Михаляк - Бездомная

Люди смотрят сквозь тебя, словно ты стеклянная: они боятся, что прямой взгляд в глаза ты воспримешь как разрешение попрошайничать и тут же примешься клянчить у них несколько злотых. А когда ты становишься на их пути и действительно просишь милостыню, то видишь в их глазах пренебрежение, отвращение, порой даже ненависть. Сострадание очень редко. Ты ведь молодая женщина, можешь сама заработать на жизнь, хоть бы и проституцией. Как же ты смеешь просить несколько злотых на хлеб? Ты же все равно их пропьешь…

Хороший вопрос: зачем я попрошайничала, нарываясь на людское презрение, порой встречая в ответ вульгарные жесты и ругань? Почему я делала это вместо того, чтобы действительно найти работу в агентстве интимных услуг? Ася права – я могла бы найти богатого спонсора и жить в роскоши, будучи чьей-нибудь содержанкой: я ведь хорошенькая и неглупая, а брак с первым жеребцом Польши научил меня исполнять всяческие мужские прихоти, да так, чтобы партнер млел от наслаждения. Черт, я же могла согласиться на любую работу, которую предлагает биржа труда, быть хоть посудомойкой – все равно нет ничего позорнее, чем шляться по улицам и питаться объедками из мусорных баков у гипермаркетов. Но… не знаю, как другие бомжи, я с ними об этом не говорила… дело в том, что я хотела, чтобы меня презирали. За то, что я совершила, я заслуживала только презрения. И ненависти. И я хотела их получать. Понимаешь, кот? Я нуждалась в наказании.

И я наказывала себя.

Когда я впервые вытащила из мусорной корзины ломоть пиццы, на моих глазах брошенный туда девушкой моего возраста, и впилась зубами в тесто с сыром и томатным соусом, еще теплое и даже вкусное… по моим щекам потекли слезы, откушенный кусок застрял комом в горле, и мне пришлось его выплюнуть – иначе меня бы стошнило прямо на улице. Нет, не оттого, что я брезговала той девушкой: я брезговала собой.

Грустняшка, бомжиха, которая взяла надо мной шефство и которую я могла называть подругой, хлопнула меня по спине – то ли чтобы помочь откашляться, то ли чтобы выразить понимание и поддержку, – и прохрипела пропитым и прокуренным голосом:

– В первый раз всегда трудно. Потом с каждым днем будет легче, Принцесса.

Она была права.

Когда я полезла в мусорный бак во второй раз – за половинкой люля-кебаба, выброшенной каким-то толстым мужиком, – было легче. Я проглотила первый кусок. Проглотила и остальное.

Я не чувствовала голода. Тогда, в первые дни моей беспризорности, я лишь волочилась по улицам, сверля глазами тротуар, и не чувствовала ничего. Впрочем, кое-что я все же чувствовала: отупение и абсолютную пустоту. Первоначальный страх куда-то делся. Устав, я шла на вокзал, садилась, складывала руки на колени, и сидела, пока не закрывали зал. Поначалу я казалась путешественницей, опоздавшей на последний поезд, но уже через несколько дней полицейские и городская охрана начали меня узнавать и относиться ко мне точно так же, как и к остальной бездомной братии: прогонять с места на место.

Мне и до сих пор непонятен смысл этого всего: «Проваливай, не сиди здесь!» Почему полиция не давала покоя бездомным, зачем заставляла переходить с места на место? Неужели, меняя то и дело место, они выглядели лучше? От них меньше воняло? Сомневаюсь. Вероятно, они просто невольно пробуждали в так называемых правоохранителях агрессивные чувства; а поскольку побить их палками полицейские не могли, то оставалось лишь пинать их, хватать за шиворот и прогонять – все равно куда…

Хотя вообще-то я редко засиживалась на вокзалах – разве что поначалу, когда шаталась бесцельно по городу, ошеломленная потерей всего. Тогда, в те первые дни, я, как и мои новые «друзья», действительно ежилась по углам, закутавшись в тряпье, и пыталась дремать, пока какой-нибудь мент не сообщал мне, что дремлю я слишком долго.

Когда рассудок вернулся, я отправилась на заброшенные дачные участки и на одном из них наткнулась на сарай, который почти полностью сгорел. Там-то я целый месяц занималась полезным делом: копала себе могилу. Вернее, нору. Делала я это по ночам, чтобы никто за этим занятием не засек. Не то чтобы я боялась налета ментов – тогда мне, в крайнем случае, пришлось бы просто вырыть себе яму в другом месте; нет, я избегала визитов незваных гостей. Несколько раз меня уже пытались изнасиловать, поэтому я предпочитала не рисковать. Когда нора была готова, я притащила туда выброшенный кем-то матрац; несколько старых шубеек из Польского Красного Креста, таких, в которых даже бомжи ходить стыдились; нашла в том же контейнере неплохое одеяло… Вот и мой новый дом! Выкопанный собственноручно, выстланный самолично раздобытым тряпьем. Только мой!