Катажина Михаляк - Бездомная

Журналистка подтолкнула подругу (а Кингу она уже начала воспринимать именно как подругу) так сильно, что Бездомная и не заметила, как оказалась посреди комнаты, а следовательно – хотела она этого или нет – вернулась в приличное общество.

– Вот и устраивайся здесь спокойно. Приведи квартиру в порядок, здесь давно никто не убирал, а я пока обзвоню знакомых – не нужна ли кому-нибудь хорошая уборщица, которой можно доверять. Ты же не выкинешь никакого финта, Кинга? – Ася положила руки Кинге на плечи и серьезно заглянула ей в глаза.

– Не выкину, – не менее серьезно ответила Кинга.

Ася кивнула на дорожную сумку, которую они принесли с собой.

– Шмотки твои, пока я не похудею, а ты не заработаешь себе на новые. Ладно?

– Ладно.

Ася уже намеревалась уйти, но ее остановил вопрос Бездомной, которая, даже получив крышу над головой, оставалась бездомной в душе.

– Зачем, почему ты все это делаешь? Мне ты ничего не должна, ни в чем передо мной не виновата – может, я еще благодарить тебя должна, ты ведь избавила меня от мерзавца, а того… греха, что ты совершила, я тебе отпустить не в силах.

Ася театрально вздохнула: в последнее время у нее появилась склонность к драматическим жестам и экзальтированному поведению.

– Может, так я чувствую себя нужной? Может, мне необходимо о ком-то заботиться? Откуда я знаю?! Ты слишком много размышляешь, дорогая. Принимайся-ка лучше за работу и не задавай глупых вопросов.

И она ушла, оставив Кингу наедине с котом, а закрыв дверь, проворчала себе под нос:

– Быть может, ты и сама догадываешься об этом, подруга, а может, и нет, но ты представляешь собой просто гениальный, абсолютно гениальный материал для репортажа. А ведь я еще не все из тебя вытянула…

Стою я посреди маленькой квартирки, которая может стать моим пристанищем на земле, и ощущаю страх. Такой же страх, как и тогда, когда мужик с жадными лапами вышвырнул меня прочь из моего собственного жилища, которое этот негодяй, мой бывший муж, просто взял и продал за моей спиной. Был у тебя дом – нет у тебя дома… Потому что несколько лет тому назад ты разрешила нотариусу сделать именно такую, а не иную запись: «Помещение номер два по улице Новогродской является добрачной собственностью субъекта, который нынче строит из себя любящего муженька, а некогда станет негодяем-бывшим и лишит тебя этого жилья, несмотря на то что по праву тебе принадлежит половина».

Я тогда была глупой и соглашалась на все, лишь бы меня оставили в покое. А сейчас… впрочем, сейчас я снова соглашаюсь, позволяю Асе манипулировать собой: выходит, я столь же глупа и столь же равнодушна к собственному будущему, как и много лет назад. Ничего хуже, чем то, что я уже сделала, со мной случиться не может. Ниже, чем пала я, пасть уже невозможно. Почему же я чувствую страх?

Не потому ли, что где-то в глубине души я решилась дать себе шанс? Единственный и последний шанс вернуться к нормальной жизни? Шанс на… прощение?

Доктор Избицкий объяснил, что совершённое мною произошло не вполне по моей вине. Что иногда такое случается. И психолог, который долгие месяцы занимался моим случаем, повторял то же самое. Суд признал меня невиновной в том главном, в чем меня обвиняли. Даже ксендз, которому я когда-то исповедалась, отпустил мне грехи. Так, может, и я сама должна себя простить?

Не получится. Душевное спокойствие и удовлетворенность жизнью не вернутся ко мне никогда. Никогда я, взглянув на свое отражение в зеркале, не скажу себе:

– Ты классная, Кинга. Ты мне нравишься.

Но… ведь искупить свой грех я могу различными способами. Хотя бы помощью другим. Бездомным, чью судьбу я разделяла еще несколько дней назад… Матерям, которые проходят через тот же ад, что и я… Быть может, именно для этого Бог послал мне Иоанну Решку, а еще раньше – тебя, бурый кот: чтобы я дала себе один-единственный шанс, ибо Он его мне дает? Ибо не пришло еще для меня время умирать?

Как-то мы с доктором Избицким подсчитали, сколько попыток самоубийства я на тот момент совершила. Вышло восемь. Может, у меня девять жизней, как и у тебя, бурый кот, и из девяти осталась последняя, которую уже никак нельзя потратить зря?

Так вот чего я боюсь, стоя посреди этой запущенной квартирки, – потерять последний шанс, шанс вернуть себе достоинство и человеческий облик?

Ведь бездомный лишается именно этого: человеческого достоинства. И это происходит в самом начале уличной «карьеры», когда выглядит он еще вполне нормально – никто, взглянув на него, не скажет, что он только что рухнул на дно общества. Прохожие еще не презирают, но презрение уже гнездится в нем самом. Он ссутуливает плечи, склоняет голову. Силится стать невидимкой. Без всякой необходимости надевает на себя очередные слои дармовых лохмотьев, словно улитка или черепаха, которые под твердым панцирем прячут мягкую, уязвимую плоть. Да, эти лохмотья нужны для того, чтобы стать невидимкой.