Максим Чертанов - Правда

— Ах, Альоша, Альоша! — застонал воспитатель. — Умоляю вас, наденьте сейчас же курточку. Вы простудитесь.

— Вот еще! — с негодованием возразил маленький принц. — Разве я девчонка?

— А что это у тебя такое? — вкрадчиво спросил Владимир Ильич, указывая на кольцо. Ему было отчаянно стыдно, что он обманом выспрашивает мальчишку, но удержаться он не мог... «Да это, конечно же, совсем не то кольцо. Я уж с Дягилевым так обманулся... Мало ли таких уродливых колец на свете».

— А, это так. Какая-то старинная штучка. Взял у maman из туалетного столика — поиграть... Я у нее иногда беру без разрешения разные штучки. Я знаю, знаю: это не хорошо. Но я не виноват, что она мне не разрешает. Я один раз с разрешения papa помаду взял и покрасил себе лицо помадой, a maman очень рассердилась и почему-то сказала, что я вырасту как покойный дядя Сергей Александрович... Ой! — Принц зажал рот ладошкой, сообразив, что проговорился и выдал свою принадлежность к императорскому дому, но Ленин опять прикинулся, что ничего не заметил. — Так что я теперь потихоньку все беру. А потом потихоньку возвращаю на место... Monsieur Жильяр, и про это тоже maman не говорите, идет? А я за это не скажу про Пелагею... (Измученный шантажом воспитатель воздел руки к небу, но промолчал.)

— Можно поглядеть? — спросил Ленин.

— А, пожалуйста, глядите. — Мальчик снял через голову цепочку, протянул ее Ленину. Тот с бьющимся сердцем взял кольцо. По внутренней стороне шла надпись витиеватой старославянской вязью... Это было ОНО.

— Забавная штуковина, — сказал он, возвращая мальчику его игрушечное сокровище. Нет, мысль о том, чтобы силой или какой-нибудь хитростью завладеть сейчас кольцом, ни на секунду не пришла ему в голову. (Неправда: на секунду все-таки пришла, но... во-первых, останавливал стыд, а во-вторых, без Михаила на троне от кольца все равно не было бы никакой пользы.) — Только непременно положи его на место.

Итак, кольцо доктора не могло быть тем, волшебным. Но почему англичанин так им заинтересовался? Этого Владимир Ильич понять не мог.

Минут через пять д-ра Гортхауэра позвала медицинская сестра, и он ушел. Англичанин проводил его долгим сосредоточенным взором. Потом он вдруг повернулся к Ленину и сказал:

— The weather is fine, isn't it?

— O, yes! — ответил Владимир Ильич. Но он стеснялся своего дурного английского произношения и спросил лейтенанта, владеет ли тот немецким. Лейтенант совершенно неожиданно ответил ему по-русски:

— Я знать немецкий хорошо, но я не любить этого языка. Я любить ваша русский языка, велик и могуч. Я хотеть учить его хорошо.

— Как вы догадались, что я русский?

— Акцент, — лаконично ответил англичанин.

— Хотите, я буду давать вам уроки? — предложил Ленин. — Мне совершенно нечем заняться, а я не люблю сидеть без дела.

Так они сошлись и вскоре уже называли друг друга по имени. Англичанин оказался способным учеником и через пару недель уже болтал по-русски весьма бойко. Он обожал Россию и все русское, а Германию, немцев и особенно австрияков терпеть не мог, что, впрочем, было для английского офицера в те годы вполне естественно. Так, Вену — прелестную столицу вальсов и пирожных — он называл вместилищем зла и ругал ее почему-то «Мордором» — явно от французского Merde. Но особенно неприязненно он относился к своему лечащему врачу.

— Что вы против него имеете, Джон? — удивлялся Ленин.

— Он — враг, — тихо сказал англичанин, оглядываясь по сторонам. — Все австрийцы — враги. Вена — это...

— Знаю, знаю: Мордор. Нельзя быть таким националистом, Джон. Д-р Гортхауэр не виноват, что родился австрийцем. Он же не воюет в австрийской армии! Здесь, в Швейцарии, все мы нейтралы поневоле.

— О, Владимир, вы не есть прав. Вы не знаете этого человека так, как знаю его я. Это страшный человек, темный человек; в нем — сила ночи... Гортхауэр — лишь одно из многих его имен...

«Эка невидаль! — подумал Владимир Ильич: почти у всех его знакомых — революционеров и жуликов — было по несколько имен. — Однако мой друг Джон все-таки сумасшедший, а казался нормальным человеком... Жаль». И он заговорил с лейтенантом о погоде: он давно заметил, что эта тема успокаивает беднягу лучше, чем какая-либо другая. Но английский пациент никак не успокаивался; от волнения он снова стал говорить с ужасными ошибками.

— Он (д-р Гортхауэр, по-видимому) иметь какой-то темный дела с тот гадкая немоглухая санитар, его со... как это вы говорили? Со-пельменник?

— Соплеменник, Джон. Ведь вы имеете в виду Шикльгрубера?