Максим Чертанов - Правда

Швейцарская полиция была туповата, но славилась злобностью и неподкупностью; если уж она напала на след — пощады ждать не приходилось. Ситуация становилась опасной. Не будь войны, Ленин бы просто уехал в какую-нибудь другую страну; но летом пятнадцатого года на границах были ужасные строгости. Нужно было где-то отсидеться, но где? И он подумал о добром докторе Юнге...

— Хорошо, — сказал психиатр, выслушав его жалобы на мигрени, — я понял, что вам нужно какое-то безопасное местечко. Нет-нет, причины меня не касаются. Я вам очень обязан. (Пиджак д-ра Юнга пропах кухней, на воротничке рубашки был виден след от дешевой губной помады, и Ленин не стал спрашивать, чем именно доктор обязан ему.) Я вас устрою в клинику Бургхельцли. У них сухой закон, потому я, собственно, и ушел оттуда, но кормежка неплохая. Походите на безобидные процедуры, отдохнете... Главный врач там профессор Плейшнер, он зануда, трезвенник и фрейдист, но это ничего, я договорюсь, чтобы вас не мучили.

Увидев человека, с которым ему предстояло в течение как минимум нескольких недель делить больничную палату, Владимир Ильич ужаснулся: лицо его было закрыто плотной маской из черной ткани, в прорезях которой блестели пронзительные глаза. Но д-р Плейшнер объяснил ему, что сосед совершенно не опасен.

— Буйных в этом отделении вообще нет... Это милый, безобидный, услужливый человечек. Он воображает себя величайшим изобретателем всех времен и народов, что-то вроде Эдисона. Его фамилия Моторолли, он итальянец.

— А вдруг он и в самом деле что-то изобрел? — спросил Ленин. Он относился к изобретателям с уважением, как и ко всем ученым людям.

— Нет, что вы! — д-р Плейшнер замахал руками. — Он рассказывает какие-то невероятные дикости. Да вы сами убедитесь, когда послушаете его... Ну-с, а теперь займемся вами. — И он принялся бить Ленина молоточком, щупать ему пульс, разглядывать его язык и проделывать всю ту ерунду, которую сам Ленин, случись ему перейти в доктора, осуществлял бы куда ловчее.

Через несколько дней Владимир Ильич убедился, что доктор во всем был прав: Моторолли — милейший человек, но совершенно чокнутый. Он болтал о каких-то космических «челноках», о машинах, которые умеют думать, о пересадке почки из одного живого человека в другого, о железных банках, из которых деньги сами выскакивают...

— Позвольте, позвольте, батенька! Я, конечно, понимаю, что напихать в банку монет и банкнот нетрудно...

— Не в банку, а в банку-матку, — поправил его изобретатель. — Я так назвал ее потому, что она будет, как родная мать, заботиться о клиентах.

— ...и рычажок такой можно приделать, чтоб они оттуда сыпались, когда дернешь; но ведь первый же клиент этой вашей банки заберет их все! Или просто утащит с банкой вместе.

— Не заберет; во-первых, моя банка-матка будет большая, и ее просто так с места не сдвинешь, а во-вторых, она знает, у кого сколько есть на счете, и не даст ни франка сверх положенного.

— Банка знает, сколько у кого на счете!

— Да; в банке-матке будет дырочка, а в дырочку вставляется специальная бумажка, на которой все написано.

— А, так ваша банка умеет читать! — расхохотался Владимир Ильич. — Ладно, сеньор мечтатель, идемте-ка лучше на ужин.

И они отправились в столовую, продолжая дружелюбно болтать. Ленин любил занятных типов и был в восторге от соседа, тем более что одну полезную вещь тот для него таки изготовил: большую, красивую шляпу из плотных листов бумаги, которая во время прогулок отлично защищала лысину от палящего солнца. Вообще ему понравилось жить в сумасшедшем доме. Там, за его стенами, нужно было быть таким, как все; тебя постоянно одергивали, ставили в рамки. А здесь можно было быть кем и чем угодно: Наполеоном, царицей Савской, чайником, собакой, — и никто за это не ругал, а, напротив, выслушивали вежливо и заинтересованно; так, когда он намекнул д-ру Плейшнеру, что является принцем, тот не зафыркал насмешливо, а принялся цитировать «Гамлета», и они провели время в весьма милой беседе. Вообще персонал клиники был чрезвычайно дружелюбен. (Исключение составлял разве что один из санитаров, глухонемой Шикльгрубер, злобный плюгавенький человечек с лицом идиота: всякий раз, как Ленин на него глядел, ему казалось, что он видит родного брата полоумного Кобы.) И больничные порядки были необременительны — если, конечно, не считать сухого закона. Кормили хорошо, а все таблетки, которые давали Ленину, он не спускал в ватерклозет, как это делали другие, а складывал в спичечный коробок, который прятал под матрасом. Он сам не знал, для чего это делает. Просто на всякий случай: война как-никак.