Марина Москвина - Крио

Но Ульянов-младший, случись ему выпить лишнего, никого не грабил, не убивал, вообще за ним ничего подобного не числилось посреди творимых в Крыму безобразий под гром барабанов и флагами всех мастей.

Они с Макаром на бровях выбирались из кабачка и устремляли свой взор в беспредельный простор вечности, за что душевно полюбили друг друга, и что, видимо, послужило причиной решительного отзыва и того и другого из Крыма в двадцать первом году в Москву, в Кремль, на государственную и партийную работу.

Где Дзига Вертов со своей камерой, почему его там не было? Почему не щелкали затворы «лейки», когда начала говорить Коллонтай? Да и не говорила она, а пела Александра Михайловна, под мышкой кожаный портфель, на шее элегантный шелковый бант. «Голубая кровь», потомок родовитого князя Довмонта, увлеченная идеями всеобщего равноправия, подруга Лафаргов, Плеханова, Каутского, Клары Цеткин, Карла Либкнехта и Розы Люксембург, единственная женщина в ЦК большевиков, она блистала красноречием на тьме-тьмущей языков. Именно Коллонтай по-дружески предупредила простодушного Макара, чтобы он прекратил называть секретаря немецкой партийной ячейки Ханса Гюлленштуллера «Гансом», поскольку по-немецки «ганс» означает «гусь».

Панечка с ума сходила от ревности, когда Коллонтай требовала к себе на инструктаж Макара, Александра Михайловна курировала в Крыму идеологию с политикой и время от времени чего-то там вдалбливала в его рыжий котелок. Вообще, все женщины поднимали переполох, завидев на горизонте мятежную Александру Михайловну, вдумчивого теоретика пролетарской нравственности, которая грядет на смену буржуазному домострою, а главное, стихийного практика свободной любви.

Даже Надежда Константиновна, и та волновалась за Владимира Ильича, что уж говорить о Панечке. Хотя и та, и другая прекрасно знали о самозабвенной страсти Александры Михайловны к военмору Дыбенке – габитус победителя, яркий темперамент, крестьянское происхождение, увесистая золотая цепь на груди, смачный слог портового грузчика, квадратные кулаки, бушлат и сумасбродная голова в бескозырке придавали военному комиссару чертовское обаяние.

У них ведь любовь была. Хотя он младше ее – она с 1872 года, а он – с 1889. Это был шумный революционный роман с мучительной ревностью небеспричинной, хлопаньем дверями. Однажды переполнилась чаша терпения: она сказала, что между ними всё кончено. И он пустил себе пулю в сердце, но попал в орден Красного Знамени и по этой причине остался жив.

Макар наслышался повестей о славных подвигах военмора, особенно как тот отличился зимой восемнадцатого в боях под Нарвой. Еще в Москве читал статью в «Правде», где Владимир Ильич уличал Дыбенку в позорном бегстве с боевых позиций во главе сводного матросского отряда в тысячу штыков, не оказав ни малейшего сопротивления на редкость вялым, разил пером Ильич, без огонька наступавшим немцам.

Зато с каким размахом, промышляя грабежом и разбоем, заднепровцы Дыбенки, буйствуя, прокатились по Крыму, Стожаров видел своими глазами. Инспекция Льва Каменева докладывала Кремлю, что «армия Дыбенко кормится сама» – иными словами, грабит крестьянские хозяйства, а также захватывает эшелоны с углем и мануфактурой, фуражом и хлебом, которые направляются с Юга Украины в Советскую Россию. Ни очкастый взлохмаченный Антонов-Овсеенко в черной измятой шляпе, весь в клубах табачного дыма, был ему не указ, ни даже сам Ленин.

Макар интуитивно держался подальше от своенравного Павла Ефимовича. А если и пытался по линии Горкома пробудить в самостийном адмирале сознание долга и остатки совести, то на плечо Стожарова ложилась пудовая ладонь кулачного бойца, словно уже высеченного из камня, и неизменно слышалось в ответ:

– Рижий да красный – человик опасный!

Когда взял слово Макар Стожаров, все так и уставились в его рыжую физиономию, меняющую форму, словно облако, вокруг которого метались его руки – две безумные птицы.

До самого забора Воронцовского парка долетали слова Макара. Говорил он просто и емко, без призывов и любезностей.

– Кто вы, граждане? Вы что, думаете, вы русские, татаре, евреи и хохлы? Вы – жители нового мира, где нет прошлого, кандалы условностей сброшены с ваших ног, вы теперь – равновеликие человеческие величины, двуногие прямоходящие великаны будущего, летчики воздушного пути свободы, строители нового города! Не Симферополя, а Солнцеполя, Солнцестана, и этот город будет примером всех городов нашей исстрадавшейся Родины. Мы построим здесь в Крыму Дом всех народов, пребывающих в счастье и радости, именно теперь пришла пора ощутить себя жильцом будущего, а не прошляком ушедшего, будем говорить на языке равенства и братства, а не на темных языках наших ограниченных племен. Новая жизнь, свободный труд, солнечная весна – наше настоящее! И мы все вместе входим в него, взявшись за руки. Только с нами, с большевиками, вы найдете свою уверенность и радость, мы научим всех летать как гусей, свободно и высоко!