Марина Москвина - Крио

– А кто это – Петр Николаич? – спросил простодушно Макар.

– Петр Николаич – это Врангель, – на голубом глазу ответил инженер.

С Дона ветер нес запах гари, Иона шел и шел, обмотав портянками босые ноги, сквозь ночную степь, глядя прямо на звезды, растворяясь во мгле, обходя лиманы и огни селений, на юг, решив, что на юге не будет ни войны, ни мира, ни людей, а только теплая дикая земля, где он спрячется в какой-нибудь пустой сарматской деревне, переждет смутное время, а потом вернется к родным.

Не обратно же идти, там, по рассказам странников, все горит, люди рубят друг друга, не разбирая. А впереди море, солнце, лето. Ехал на перекладных, на повозках, на телеге… Постепенно до чуткого уха трубача стали доноситься вести, что в Крыму появилась какая-то Крымская республика, – ладно, что ж, держим путь на Крым.

В Мелитополе попросился на поезд, в товарный вагон, вышел в Джанкое, посредине Крыма. Решил податься в Евпаторию, надеясь примкнуть к какому-нибудь курортному оркестру, развлекать отдыхающих. Однако на краю Шелковичной налетели на Иону красные черти, намяли ему бока, посадили в обоз и доставили в Симферополь разбираться.

На допросе стружку с него снимали, докапывались, кто такой, предъяви документ, въедливо сквозь лупу изучали расплывшиеся от воды чернила.

Как ни твердил им, что он музыкант, бродячий музыкант, агитпароход «Красный Юг» захватили белые в неравном бою, рассказывал о беззаветном красном командире Смолякове, геройски принявшем смерть, даже сыграл на трубе «Интернационал», – опер глядел недоверчиво, звал его «белой гнидой», «контрой», «шпионом», «дезертиром», «жидовской пронырой», и сумбурные мысли роились у Ионы в мозгу касательно круговращения бытия и бессмысленности мироустройства.

Эта великая напасть продолжалась до тех пор, пока земля у крымского пленника не поплыла под ногами, и за столом с красным сукном на месте дознавателя не появилась огромная страшная рыба с налитыми кровью глазами, чудовище разевало пасть, обдавая Иону зловонным дыханием, замышляя вновь поглотить его со всеми потрохами.

Но перед тем, как он лишился чувств, диковинные слова изошли из уст Ионы:

– Когда, – произнес он, – услышите камень, вопиющий тонким и жалобным голосом, когда от древа будет возноситься вещание к Богу, тогда приблизится спасение, и все народы пойдут в Иерусалим на поклонение Господу…

Чекист не понял, о чем речь, но что-то почувствовал в этих словах нехорошее, какую-то скрытую угрозу. Тем более Блюмкин добавил довольно членораздельно:

– …Иерусалим же, наполненный зверями, будет в мерзости запустения: тогда наступит кончина всему живущему…

– Убери его с глаз долой, – велел он конвойному.

А в это время, как результат божественного или иного вмешательства, в ЧК явился Стожаров – получить свидетельство на право ношения огнестрельного оружия системы парабеллум, которое он добыл в рукопашном бою с деникинцем. Справку ему должен был подписать председатель комиссии Янкин.

Шагает, стало быть, Макар Макарович по коридору в кабинет Янкина, а навстречу конвойный страж ведет какого-то зачуханного еврея, в руке у того труба, и дело его, как видно, труба, подумал Стожаров…

Вдруг ему почудилось что-то странно знакомое в облике арестованного, где-то видел его Макар, когда-то уже встречал. Тут он мыслью возвратился в Витебск пятнадцатого, вспомнил сестричку Марусю Небесную, госпиталь, Казю Аронсона и двух музыкантов: старика в мешковатых брюках с саксофоном, паренька с трубой и пьесу «Остров счастья», куда мы все когда-нибудь попадем…

– Ты что ж, Тимофей Федорович, – спросил Макар, заходя в кабинет председателя ЧК, – неимущих пускаешь в расход, музыкантов голоштанных?

– Говори толком, не темни, – сказал Янкин.

– Да вижу, повели знакомого музыканта из Витебска. Я там лечился, раненый, так он приходил к нам дудеть на трубе. Таланты нам – ой как нужны, а мы ими бросаемся! Нехорошо, Тимофей Федорович. Завоевания революции от этого страдают.

«Смутьян, хоть и не еврей», – подумал Янкин, видевший во всем угрозу советской власти.

А вслух заметил:

– Любишь ты, Макарыч, совать нос не в свои дела, он у тебя длинный, гляди, как бы не прищемили.

– Что на витрине, то и в магазине, – парировал Стожаров, слегка намекая на куцый нос бульбочкой грозного председателя Чрезвычайки.

Ладно, дело закрыли, Иону доставили к Янкину, тот усадил трубача в потертое дерматиновое кресло цвета фуксии, велел принести воды.